Киевские ведьмы. Рецепт Мастера. Революция амазонок. Книга 1

Эту книгу ждали целых три года! И вот «Рецепт Мастера» увидел свет. Первый в Украине роман-сериал выйдет в шести частях. Перед вами третья и четвертая серии — «Революция амазонок», повествующая о самых загадочных тайнах ведьмацкого Киева! По воле судьбы три ведьмы поселились в Прошлом, где одна стала миллионершей, другая, украв стихи у Анны Ахматовой, — известной поэтессой и пилоткой Изидой Киевской, а третья ушла в монастырь под именем Отрока Пустынского. Теперь, чтоб сохранить свое благосостояние, им нужно отменить Октябрьскую революцию. Для этого они похищают царскую семью. Но каковы будут последствия этой Отмены? И кто устроил революцию на самом деле?

Аннотация

Эту книгу ждали целых три года! И вот «Рецепт Мастера» увидел свет. Первый в Украине роман-сериал выйдет в шести частях. Перед вами третья и четвертая серии — «Революция амазонок», повествующая о самых загадочных тайнах ведьмацкого Киева!

По воле судьбы три ведьмы поселились в Прошлом, где одна стала миллионершей, другая, украв стихи у Анны Ахматовой, — известной поэтессой и пилоткой Изидой Киевской, а третья ушла в монастырь под именем Отрока Пустынского. Теперь, чтоб сохранить свое благосостояние, им нужно отменить Октябрьскую революцию. Для этого они похищают царскую семью. Но каковы будут последствия этой Отмены?

И кто устроил революцию на самом деле?


Лада Лузина

Киевские ведьмы. Рецепт Мастера. Революция амазонок.
Книга 1

Глава одиннадцатая,
в которой женщин обвиняют во всех смертных грехах

В 1917 (23 февраля по ст. ст.) году в России Международный женский день отмечался левыми организациями с 1913 года в последнее воскресенье февраля. В этом году русские женщины забастовали на два дня раньше, требуя «хлеба и мира» и не обращая внимания на отказ политических лидеров поддержать их выступление. Дальнейший ход событий хорошо известен: через четыре дня пал царизм и народ получил демократические свободы.

— Мать моя, что ж вы так долго?.. Мария Владимировна, умоляю, идемте быстрей! — быстро скользнув по Кате, как по чему-то неважному, Акнир вцепилась взглядом в Машу.

Катерина Михайловна не обиделась — обида давно находилась за пределами ее самосознания. Обижаются те, кто не способен сложить себе цену и ждет оценки от других и болезненно вздрагивает от того, что в глазах другого их стоимость невелика. А госпожа Дображанская точно знала себе цену, как и цену переменчивых настроений Акнир, а оттого отреагировала не на адресованную ей пустоту, а сугубо на явную и подозрительную перемену в отношении Маши.

Из одного того, что лжеотрок нежданно удостоилась имени-отчества, было понятно: случилось нечто ужасное.

Но непонятного пока было больше... Взять хоть пейзаж, на фоне которого разыгралась вся эта сцена!

Взятая внаем неприметная коляска г-жи Дображанской и тряская двуосная повозка Отрока Пустынского, управляемая худосочным монахом в безликом куколе, стояли посреди бесконечного, скованного бесснежным морозом, бескрайне-черного поля, разлегшегося далеко за пределами Киева (и дабы добраться сюда, в указанное ведьмою место, Катерине Михайловне, вынужденной занять место кучера, понадобилось четыре часа, немало терпения и Митин компас в придачу). А, умоляя Машу идти побыстрее, ожидавшая их в центре совершенно пустого пространства, озябшая, пританцовывавшая от нетерпенья Акнир показывала ладонью куда-то в небо.

— Похищение не удалось? — осведомилась Катерина Михайловна.

— Как оно могло не удаться!.. — упрятанная в пуховый платок и тулуп ведьма нервозно извлекла из обширного кармана новый учебник и сунула Кате. — На, почитай. Рассказывать времени нет. Тут все в подробностях. Историки привирают, конечно, но они всегда это делают. А в целом, все правда. Беда у нас, Маша...

Быстро размяв окоченевшие пальцы, девчонка сотворила щелчок и...

Бескрайнее поле стало лесом. Серую весеннюю мглу сменило ослепительно-солнечное лето, бездорожье — ровный серый асфальт. Небо перекрыли высокие, в два человеческих роста ворота, с дистанционным управлением. Два дореволюционных экипажа остались в Прошлом — рядом на солнце сверкал новенький черный «ягуар».

— Мы в ХХІ веке? — сердце Дображанской забилось (она и забыла, что, оставшись Киевицами, Трое по-прежнему могут перемещаться во времени, и воспоминание сразу посулило множество прекрасных возможностей).

— Разве можно придумать более надежное место, чтобы припрятать царскую семью? — бросила ведьма.

Ворота бесшумно открылись, приглашая их в «там»... Акнир повела гостей по ухоженной дорожке, обрамленной высокими горделивыми розами. Впереди путников ждал небольшой особняк. Безмолвный монах шел за Машей с отрешенным видом телохранителя-тени, но присутствие постороннего не затронуло Катины мысли — лжеотрок обладала безграничным кредитом доверия с ее стороны. В отличье от многоликой, переменчивой ведьмы Акнир.

— Что это за дом? — поинтересовалась Дображанская, снимая на ходу перчатки и шубу.

— Дом моей матери. Наш дом. Слепым сюда вход заказан.

— Еще один Провал?

Акнир промолчала: то ли пропустила вопрос мимо ушей, то ли сочла его риторическим.

Парадный вход приближающегося «дома матери» оплетали лепные изображенья двух пышнобедрых и длинноволосых див, изогнувшихся в характерных для нового стиля эротических позах.

— Модерн, — со знанием дела сказала хозяйка «жемчужины» киевского Модерна — Дома с Химерами.

— Что же еще?.. — в одночасье ответили ведьма и Отрок.

Обе сказали это как нечто само собой разумеющееся, а сказав, обменялись короткими взглядами посвященных, выпытывающих степень посвященья друг друга.

Их взгляды заинтересовали Катю куда больше неразъясненной беды, ставшейся под час похищения.

Принявший посетителей круглый холл походил на вестибюль Катиного химерного дома с извивающимся зеленым осьминогом на потолке и настенными росписями глубокого синего цвета, изображавшими морское дно с затонувшими, мертвыми кораблями.

Здешние стены запечатлели чудесный сад: ирисы, лилии, калы, орхидеи и розы... С потолка свисала разноцветная люстра с плафонами в виде тех же цветов. Их нарочито прекрасные, неестественно вытянутые лепестки напоминали хищные щупальца.

Из Машиных записей Катя знала: все эти цветы используются в ведьмацких отварах. Это, наверное, и объединило их...

«Колдовской сад, — Катерина бросила песцовую шубу на столик под вешалкой. — Недурственный образчик Модерна», — надменно признала владелица киевской «жемчужины».

С тех пор, как Екатерина Михайловна переселилась в легендарный дом Городецкого, Модерн стал ее излюбленным стилем. Но, как оказалось, не только ее...

Дверь с витражными стеклами вывела на парадную лестницу.

«Рябушинский бы сдох...» — подумала Катя.

Токмо в минуты наибольшего волнения г-жа Дображанская переходила на полузабытый ею неизящный язык, а в эту минуту она как никто понимала гипотетические чувства банкира. Четыре года тому Катерина Михайловна приложила немало сил, чтоб получить приглашение в московский особняк Рябушинского и лично взглянуть на знаменитую парадную лестницу... Лишенные каких-либо прямых линий, ее перила стекали по мраморным ступенькам, как морская волна, по волшебству обращенная в камень. У подножия лестницы волна вставала на дыбы, и на гребне ее сиял причудливый фонарь в форме хищной ассиметричной медузы. Внутренняя отделка дома московского миллионщика на Малой Никитской улице считалась непревзойденной вершиной, «алмазом» русского Модерна. Но, порожденная фантазией первого владельца Химер, «жемчужина» Киева и белоснежная колдовская лестница, увешанная телами мертвых животных и птиц, могла поспорить с «алмазом», а то и выиграть спор!.. Однако ныне обладателям двух бесценных «камней» оставалось лишь окочуриться от зависти разом.

Катерина застыла, потрясенная представшей грезой. Свет не видывал творенья прекрасней! Женские тела, нежащиеся в объятиях друг друга, потягивающиеся, изгибающиеся в томных и страстных, неприлично естественных позах, сплетались в единый узор перил. Редкий оттенок мрамора, розовато-телесный, передавал всю трепетность человеческой кожи: мраморные прожилки на внутренних сгибах локтей и точеных женских шейках казались реальными венами, проглядывающими сквозь нежную плоть... И не одна мужская рука наверняка потянулась бы к ней, вдруг уверовав, что под гладкими холодными телами бежит живая теплая кровь.

Лестница поражала не столько красотой, сколько кричащей, вопиющею чувственностью — эротическим шоком, точно кто-то сознательно, скрупулезно собрал в позах, изгибах, движеньях, взглядах каменных див все вечные женские уловки, ловушки, капканы, разящие мужчин наповал.

— Я не специально, — сказала Акнир, обращаясь к лжеотроку. — Просто второго такого надежного места на свете нет.

— И все-таки... — строго ответила Маша.

Судя по всему, эти двое отменно понимали друг друга.

На верхней площадке женственные перила завершались фонарями — две греховно прекрасные девы протягивали длинные цветки кувшинок в сторону высеченной на противоположной стене обнаженной полногрудой и широкобедрой богини в головном уборе из двух рогов.

Миновав ее, процессия свернула направо, в оранжерею с множеством растений в горшках и кадках. Высокие стены были увиты буйным плющом.

— Тут подождешь, — наказала Маша монаху.

Инок покорно опустился в модерновое кресло — с вероломной изгибистостью плюща его линии: ножки, поручни, спинка — стекались к сидящему, точно намеревались, улучив подходящий момент, вцепиться в него.

«...как вода дробит камень, как немощный плющ губит могучее древо, так и простые слова мои погубят великого, погубят могучего...» — выкинула память Кати строку из заклятья.

Женщины двинулись дальше. Взгляд Дображанской невольно выхватывал яркие детали... Лампу с бронзовой ножкой в виде скрутившегося в неестественный, прельстительно изысканный узел стебля кувшинки.

«Отвар № 7. Скрутите стебель болотной кувшинки в узел покорности...»

Вазу из бисквитного фарфора: три наяды, с хищными женскими лицами, летели на гребне волны.

«Заря морская Анастасия, заря морская Акулина, заря морская Анна...»

Статуэтку из многослойного стекла с аппликацией, стоящую на высокой жардиньерке: зеленоватая человеческая рука — вытянутые пальцы, ладонь и запястье — облепила нехорошая слизь, рыжеватая, буроватая... Рука утопленника!

«Возьмите руку утопленника... — у Екатерины Михайловны застучало в висках. — Это тоже было, в каком-то из зелий!»

Озарение было рядом, стучало в виски, просило впустить его... Но его спугнула юная ведьма.

— Здесь, — натужно сказала Акнир, останавливаясь у отмеченной жардиньеркой двери. — Только тихо. — Она осторожно отворила одну из створок.

И череда Катиных модерновых ассоциаций достигла кульминации.

Комната, которая могла бы служить матери и бабке Акнир уборной, а могла служить и иным, тайным, целям, вся была устремлена к огромадному зеркалу, занимавшему целую стену.

«Омут», — подумала Катя.

Большое голубоватое стекло обрамляла чудесная лепнина: крупные водяные лилии, перламутрово-белые, желтые, розовые цветы и ядовито-зеленые листья на фоне цвета болотной ряски.

В отличие от помпезного бело-золотого барокко, стиль Модерн обожал обряжаться в природные цвета и, обожая их, обнажал суть природы... Не пасторальные пейзажи, готовые улечься покорным ковром к ногам человека, — всевластная Великая Мать!

Три пустых ярко-зеленых стены перетекали в мягкий зеленый ковер с похожим на водоросли длинным колышущимся ворсом, засасывающим ногу по самую щиколотку. И, глядя на заполонившее четвертую стену титаническое зеркало, ты вдруг понимаешь, что смотришь на водную гладь не снаружи, а со дна водоема глазами порабощенного им утопленника.

«Утопленник» стоял перед зеркалом — выпрямив плечи, выпятив грудь, гордо задрав подбородок...

— Я покажу им, кто властелин! — грозно изрек он.

— Ты! Ты! Ты — мой герой!

...а на коленях пред ними, утопив нос в ковре, стояла Даша Чуб.

— Мы! — вскрикнул мужчина. — Мы, Николай второй, император и самодержец российский, царь польский, великий князь финляндский...

— Ты — просто бомба. Ты просто бомбовый царь! — завторила Даша, глухо отстукивая лбом в такт своим утверждениям. И Катерина Михайловна угадала в «утопшем» царя Николая ІІ... И усомнилась в своей догадке.

Читати далі