Миф о другой Эвридике

В фантастическом романе известного писателя Владимира Зенкина описывается Рефиновская воронка — настоящее чудо природы, загадочное образование неизвестного и необъяснимого происхождения. Это гигантская выемка безупречно круглой формы, на дне которой — огромные каменные глыбы. Место это обладает мистической способностью возвращать душевное равновесие, благотворно влиять на психологическое состояние человека, благодаря чему оно стало панацеей для сложных пациентов местной клиники. Но однажды рефиновская воронка становится причиной таинственных и необъяснимых смертей… Книга Владимира Зенкина «Миф о другой Эвридике» — философско-психологический фантастический роман о жизни за гранью нашего понимания, вне нашего мира и привычной реальности. На долю его героев выпали опасные и невероятные события, которые позволят им возвыситься над человеческим бытием и познать «прекрасный и яростный мир», неподвластный обыденному человеческому пониманию.

10. Предисловье[1]

Две сущности бытия не враждебны друг другу и не напрочь друг от друга отчуждены. Они связаны узкими тропо-скважинами, проходящими сквозь граничный слой — Подступ.

Окончания скважин в нижней, сдвоенной сущности, то есть, в вещественно-духовном мире, располагаются на нескольких характерных участках поверхности Земли. Первоначально они были надёжно укрыты от влияния земных стихий, а главное, от никчёмной любознательности людей, которым невдомёк, что встреча с прямым выплеском иносущностной среды крайне опасна для них. Однако, бурное развитие человечества, процессы миграции, применение техники, воздействующей на ландшафт планеты, весьма понизили эту надёжность.

В верхней, одноцелой, энерго-информной сущности — применительно к обиходному человеческому понятью: в духовном, «послежизненном» мире — находятся специальные субприводы для отвора-затвора скважин. Периоды между включениями субприводов значительны, а время их действия очень кратко — для минимального влияния друг на друга структурно несхожих сред.

Через тропоскважины проникают в нижний мир Верители, выполняют свои контролирующие и балансировочные функции и возвращаются обратно. Находятся они там, разумеется, в виде личностных информных полей, недоступных для восприятия чувствами и приборами обитателей этого мира.

Вернуться назад Верители, в принципе, могут и напрямую, через слой Подступа. Но это потребовало бы очень большого расхода индивидуальной энергии; снизился бы общий потенциал, который потом нелегко восстановить.

Кстати, не помешает попутно пояснить, что в верхнюю сущность, через границу и Подступ, поднимаются все без исключения духовные матричные комплексы разумных обитателей нижнего мира, а именно: в ортодоксно земных понятиях — души. Это неминуемая и важная часть Программы Двусущностного Генезиса человека, разработанной Творцами. Для этого непростого процесса затрачивается энергия, высвобождаемая при разъединении двух компонент человеческого индивидуума: духа (души) и тела. То есть, во время его физиологической смерти.

Так вот. В описываемый здесь момент отворилась одна из скважин, через которую вернулся назад Веритель. Прибывшего, по обыкновению, встречал Аналитик, чтобы принять у него отчётные сведения. И разумеется, для дружеской беседы. Беседа, как вы понимаете, велась не посредством слов, за отсутствием органов для их говоренья и слушанья, а универсальным способом: рекомбинациями личностных информных импульсов.

Это единственный (и вседостаточный) способ общения в энергетическом мире.

Аналитик: — Ты чем-то расстроен?

Веритель: — Зверёныш остался там. Не успел проскочить.

Аналитик: — Почему?

Веритель: — Отстал. Отвлёкся на какую-то мелочь. Надо было мне его первым вбросить в скважину.

Аналитик: — Надо было помнить, что скважина отворяется на короткое время.

Веритель: — Недоследил, извини.

Аналитик: — Перед зверёнышем извиняйся. Зачем ты, его с собой взял?

Веритель: — Очень просил. Любопытный он. И очень привязан ко мне.

Аналитик: — Ты же знаешь, что… нежелательно.

Веритель: — Но не запрещено. Другие тоже брали с собой зверёнышей. Для их полноценного развития. Контраст впечатлений очень много даёт.

Аналитик: — У других они не оставались там.

Веритель: — Моя вина, признаю. Что делать? Ждать следующего отвора?

Аналитик: — Самому пройти напрямую, через границу и Подступ, у него сил не хватит.

Веритель: — Подождёт. Он смирный и понятливый.

Аналитик: — Пока он сам в себе. Рядом со скважиной.

Веритель: — Там он и будет. Ему известны правила.

Аналитик:- Следует срочно ввести правило о запрете неодиночных проникновений. Нельзя рисковать.

Веритель: — Он спокойно дождётся.

Аналитик: — Ты так уверен? Кто может оказаться с ним рядом? Вдруг, с кем-то сконсонирует его импульсный спектр.

Веритель: — Вероятность очень мала. В любом случае, Закон о Невмешательстве он знает.

Аналитик: — Не настолько неукоснительно, чтоб оставаться там одному. Молод он и неопытен.

Веритель: — Моя вина. Готов нести ответственность.

Аналитик: — Подумаем.

Веритель: — С этой скважиной ещё проблемы. Выход слишком доступен. Второй случай попадания людей под выплеск среды.

Аналитик: — Скважина будет ликвидирована. Ещё один, последний отвор. Возможно…

Часть первая

Обрывки причин

Она сама была раем.

Там, где была она — был рай.

Марк Твен

1. Невелов

До чего ж не любил он эти высоконачальственные кабинеты. На тёмном дубе, на жаркой латунной бляхе — «Первый заместитель». Он намеревался пойти к самому мэру, но его направили к первому заместителю: мол, вопрос ваш не настолько гигантен, и вообще, мэра нет и невесть когда будет.

Он задержался у могучей двери, сооружая на лице в меру торжественную благоозаботу. Монументальная секретарша с пышным костром шафрана на голове, приняв его задержку за нерешительность, кивнула покровительственно.

— Глеб Степанович в курсе.

Невелов отворил дверь и вошёл в кабинет.

Первый зам стоял спиной к нему, у окна, склонившись над аквариумом, и кормил рыбок.

— Здравствуйте — здравствуйте, проходите уважаемый…

— Эдуард Арсеньич Невелов.

— Эдуард Арсеньич. Замечательно, — хозяин кабинета завершил умилительное руководство рыбьим завтраком, разогнулся в плечистого, плотного, средних лет верзилу, потёр друг о друга концы пальцев, стряхивая с них остатки сухого корма, протянул руку Невелову.

— Глеб Степанович. Рад познакомиться. Мы с вами ещё не встречались. По-моему.

— Не доводилось.

— Хорошо, что встретились. Чем больше узнаешь интересных людей, тем жизнь интересней становится. И поучительней. Меня информировали о теме вашего визита. И даже немного заинтриговали оной, — голос у первозама был густ, басист, речь — почти без обычных мягкоковровокабинетноназидательных выжимов, с крапинами иронии, — Эльза Иосифовна, — наклонился он к селектору на столе, — Пригласите, пожалуйста, Никишина. Он знает, зачем.

С начальником управления охраны здоровья населения и защиты окружающей среды города Волстоля Юрием Вадимовичем Никишиным Невелов был формально знаком по городским совещаниям руководителей медицинских учреждений и впечатление о нём себе составил нелестное: тусклый чиновник-прагмат, мыслящий и действующий только в рамках своих обязанностей, не приемлющий риска и азарта; хотя, в духе времени, ненавязчиво эрудированный, улыбчиво красноречивый, безупречно «лоялизированный». Да. От Никишина ему сегодня вряд ли случится содействие. Хорошо, если нейтралитет. Рассчитывать только на себя.

— Итак, Эдуард Арсеньич, вы являетесь главным врачом известной в городе клиники «Надежда»… — кратким жестом хозяин кабинета показал на небольшие кресла вокруг уютно расположенного у окна столика со столешницей красного тёплого дерева. Сам уселся напротив. Столик, в противу официальному длинному столу, служил, видимо, для доверительных бесед.

— Именно: психотерапевтической специализированной клиники «Надежда», — прокашлявшись, сказал Невелов, — Я возглавляю клинику третий год. До меня был Ирвин Модестович Торн — мой добрый товарищ, золотой человек, мощнейший специалист. Умер… безвременно. К великому сожаленью.

— Мн… — философично кивнул головой первозам, — Кто знает, кому когда… Причина?

— Сахарный диабет.

— Вы работали с ним вместе?

— Нет, я работал в мединституте на кафедре психиатрии.

— Сменили институтскую кафедру на обычную клинику?

Глаза у первозама сидели глубоко и прочно под кустистыми бровями, отгороженные друг от друга твёрдой отливкой переносицы; взгляд тягуч, досконален.

— Клиника «Надежда», Глеб Степанович, не совсем обычная клиника.

— Чем же она «не совсем»?

В кабинет вошёл маленький, лысоватый, подвижный, безукоризненно подтянутый Никишин. Улыбнулся Невелову губами, глаза остались в прежнем ответственном серьёзе; протянул вялую руку, занял своё место за столиком, в намереньи прежде послушать, чем говорить.

— Так вот, кратко о нашей клинике, — продолжал Невелов, — Клиника психотерапевтическая. То есть, мы не лечим больных с патологическими расстройствами психики. Для этого есть соответствующие профильные больницы. К нам приходят люди здоровые физически и, в целом, психически. Но люди, пережившие сильные эмоциональные потрясения, душевно травмированные некими событиями, поступками, совершёнными ими или по отношению к ним. Мучимые невозможностью исправить что-то когда-то содеянное, раскаянием, доходящим до морального самоказнительства, или наоборот, жестокой обидой за постигшую их несправедливость. У людей впечатлительных, одиноких эти переживания часто усиливаются и гипертрофируются, постепенно заполняя всё их личностное пространство, весь горизонт самосознанья. Их жизнь превращается в настоящий кошмар. В итоге они могут или оборвать свою жизнь, ослеплённые отчаянием, или сделаться уже безусловными психически больными, требующими изоляции в психолечебнице. Если им вовремя не помочь. Таких людей в теперешнее не нежное время очень много, поверьте. Наша группа медиков: психиаторов, психологов, и занимается помощью этим людям.

— Насколько я знаю, — заметил Никишин, — самая эффективная в городе «горячая» телефонная линия психологической помощи задействована от вашей клиники. Как она называется?

— «Ты сможешь!» Да, и линия, и консультационные пункты, и выезды специалистов на дом, на места происшествий и опасных конфликтов. Это, так сказать, разовая, «аварийная» помощь. Но основное для нас — системная и нацеленная работа с людьми. Цель одна — восстановить их деформированное самоличностное ощущение. Возвратить им истинное, благое восприятие окружающего мира и себя в нём. Сказать иначе — мы лечим не столь больное сознание, сколь больную душу. А душа — понятие многотайностное.

— Какими методами? — с цепким интересом спросил Глеб Степанович. Но полуневзначай скользнул взглядом по настенным часам, напомнил, что интерес его заужен временем.

— Методы традиционные: общеукрепляющие процедуры, доверительные беседы, ролевые игры, в аккуратных пределах гипноз, обучение самогипнозу… то есть, методы, доступные любому квалифицированному психиатру или психологу. И методы особенные, извлечённые из особенных качеств некоторых наших сотрудников. У нас есть люди, обладающие удивительными способностями. Они могут общаться с пациентами на тонкочувственном уровне, умеют улавливать информотоки сознаний и подсознаний, отделить и погасить негативы, высвободить и оживить позитивы. Например, мой заместитель Рамин Халметов — талантливый, в этом смысле, человек; Лита Дванова, наш ведущий специалист — необыкновенная женщина. Некоторые другие…

У Невелова была привычка в длинных разговорах то и дело безнадобно снимать и надевать очки. Эта невинная процедура меняла его облик, его обличную энергию и укромно действовала на собеседников. Тяжёлая, тёмно янтарная оправа, притемнённые стёкла вкупе с его седеющей бородкой и усами на прочном, костистом лице, с отсеребрённой, но густой, не ладящей с расчёсками шевелюрой над библейским лбом, являли его во всём монолите собственного духа, неукротимой воли, в незыблемости своей правоты, в прохладной, сумрачной загадке глаз.

Когда же очки с переносицы низлагались на стол, глаза Невелова вдруг представали какими-то светленько-серенько-простенько-обычайними (первовременное заблужденье плохо вглядевшихся в Эдуарда Арсеьевича); аскетичность лица, кадыкатость шеи несколько подтачивали начальный монолитизм, обнаруживая возможность сомнений и душевных смут.

В общем и целом, пристальный собеседник Невелова неизбежно проникался (очки, надо полагать, были не единственной тому причиной) странным, тревожным обаянием его личности.

— Хочу привлечь ваше внимание, господа, к главному, неукоснительному принципу, который мы соблюдаем свято. Он выражен в названии нашей клиники. Это серьёзное слово. Если у человека есть надежда, то для него почти всё преодолимо. И никто не поможет человеку, осенённому надеждой, лучше, чем он сам. Нужно только убедить его в этом. Ещё плавнее: подвигнуть к тому, чтобы он сам себя убедил. Чтоб продрался сквозь тёмный завал собственных домыслов, отчаяний, обречений к спокойному горизонту. Мы не привносим в психику людей ничего извне, не строим в них новые личности. Мы очищаем и разбуживаем старые. Истинные. Могу вас уверить, иногда это очень непросто.

Вы, Глеб Степанович, хотели узнать о наших особых методах работы с пациентами, которые, кроме нас, вряд ли кто применяет.

— Именно, — согласился хозяин кабинета, сдержанно вздохнул, снова скосил взгляд на часы. Возможно, он слегка пожалел о своей любознательности, крадущей у него драгоценное время.

— И о вашей проблеме, конечно, — конкретизировал первозамовский вздох Никишин, — С которой вы пришли к нам.

— Да-да, разумеется… проблема… — энергично-торопливо, чуть торопливей надобного, закивал головой Невелов. Подняв со стола свои могучие очки, утвердил их на переносице. Продолжил уже солидно и ровно.

— Не то, чтобы проблема… Особый поворот, особый путь, возможно. Очень замысловатый. Но заманчивый. А дело вот в чём. Пригородный посёлок Рефинов; тот, что севернее городского лесопарка. Про рефиновскую воронку вы, наверное, слышали.

— Слышал не раз, но видеть не доводилось, — оживился первозам.

— Представьте, на безупречной, как стол, равнине — невесть откуда взявшийся выем окружностью с километр и глубиной метров тридцать. Воронка в земле в виде правильного усечённого конуса. Когда возникла она, никто не знает; жители посёлка утверждают, что она была всегда и не находят в ней ничего чрезвычайного. Как и равнина, она вся покрыта травой и мелким кустарником. Геологи, насколько мне известно, тоже не слишком ею озадачены: всего-навсего осел участок земной поверхности за счёт каких-то внутренних пустот. Но что-то уж очень ровно, очень аккуратно он осел. Может и впрямь осел…

Но главное даже не в самой воронке, а в том, что на её дне. Нагроможденье каменных глыб, самых разных по форме и по размеру.

Откуда взялись камни — тоже загадка. Обнажились отломы глубинных пород при опускании земной поверхности? Принесены невесть когда и оставлены на дне воронки? Чем или кем? Каким-нибудь медленным катаклизмом — ледником, к примеру? А ну как даже, чьей-то неведомой разумной силой? Хотя очень трудно вообразить технические устройства, способные перенести издалека — ведь в округе нет никаких признаков гор, никаких каменных залежей — глыбы, высотой в два-три человеческих роста. Еще трудней представить — зачем.

Словом, загадка воронки и её каменного содержимого ещё ждёт своего отгадчика. Но наш интерес не в этом. Свойство одной странной конструкции из этих камней — вот, что нас волнует.

Каменные глыбы, глубоко вросшие в землю, лежащие, как попало, образуют между собой расщелины и узкие проходы. Так вот, если пробраться через одну довольно тесную расщелину, можно попасть во внутреннюю полость. Она образована двумя огромными глыбами, почему-то выкрошенными изнутри и соединёнными меж собой. Возможно, это изначально была одна глыба, каким-то неведомым образом разделённая надвое. Обе части плотно прижаты друг к другу, в них находится полость. В основаниях глыб, вросших в землю, имеется проход в неё.

Неясно как, но полость получилась овальной формы, размерами… раза в два побольше вашего кабинета. Натуральная каменная пещера с очень неровной, грубо издолбленной внутренней поверхностью. Словно её вырубали кайлом. Или отбойным молотком.

— Вы считаете, что эта пещера искусственного происхождения? — усмехнулся Никишин.

— Откуда мне знать, я не специалист. Лично моё впечатленье, возможно, абсурдное: полость выдолблена в двух частях разделённой каменной глыбы, а части плотно соединены. Причём, выдолбленного материала, мелких осколков или щебня, там нет нигде: ни в полости — ни вокруг камней, ни в верхнем слое почвы. Значит, предположенье, что камень сам собою изнутри выкрошился тоже не очень правдоподобно. Вот такой парадокс.

— Насколько я просвещён, как бывший историк, — сказал первозам, — никаких следов древних развитых цивилизаций в наших местах не обнаружено. Редкие первообщинные племена, разве что.

— Племенам такие работы никак не под силу. Они и для современной техники — весьма и весьма.

— Ладно. Что для вас-то, для вашей клиники — в этих камнях?

— В этом всё дело, — заметно волнуясь, Невелов снял очки, положил на стол, потеребил пальцами короткую бородку, — Камни эти являются источниками каких-то тонких энергополей, воздействующих на психику человека. Внутри полости воздействие намного сильнее. Хотя никакие физические приборы эти поля не улавливают, обычные органы чувств — тоже. Поля эти действуют непосредственно на мозг человека, на его сознанье и подсознанье. И что самое удивительное — действует благотворно.

— Я знаю эту историю, — вмешался Никишин, аккуратные гимнастёрочные глаза его оживились, — У истории этой вполне радужное начало и не очень радужный конец. Семь лет тому? Когда не ошибся.

— Около семи. Не ошиблись, — более жёстко, более громко сказал Невелов, — С вашего позволения, — повернулся от Никишина к первозаму, — я расскажу её не с конца, а с начала. Некоторые жители Рефинова давно догадывались, что камни эти не просты. Кое-кто специально ходил к ним, чтобы утешиться в несчастьях, обрести душевный покой, разобраться со своими чувствами. Большинство же жителей относилось к ним без особого почтения: камни и камни себе, а всё остальное — домыслы легковерных. Дети изредка там бывали: заглядывали в расщелины, взбирались на верхушки валунов. Никаких особенных происшествий, ничего подозрительного.

Мой глубокочтимый предшественник, основатель клиники «Надежда», — потеплел, поторжественнел голос Невелова, — Ирвин Модестович Торн случайно узнал про рефиновскую воронку. Приехал, поговорил с рефиновцами, осмотрел камни, с помощью местных энтузиастов подкопал, расширил проход в пещеру, проник в неё. Через несколько дней привёз целую группу специалистов: геологов, геофизиков, радиологов, с соответствующей аппаратурой. Произвели массу замеров, сделали анализы состава камней, грунта, почвенных вод, воздуха, Бог весть, чего ещё… Результаты были очаровательны: радиоактивность — в допустимых пределах; геомагнитные поля — в норме; грунт как грунт, вода как вода; камни — заурядные базальты с вкраплениями доломита, кварца, слюды. Нигде никоих крамольных примесей, ни маломальских аномалий. Никакого вреда физическому здоровью человека — таковы были выводы специалистов. И — странная, но несомненная польза здоровью психическому. Здесь Ирвин Модестович был сам специалистом непревзойдённым и этот вывод он сделал сам со своими врачами. Правда, широкой огласке его предавать не спешил.

На протяжении примерно полутора лет клиника «Надежда» использовала камни рефиновской воронки для психотерапевтического воздействия на своих пациентов. Далеко не на всех, конечно, а лишь с самым неблагополучным, самым «аварийным», можно сказать, душевным состоянием; в тех случаях, когда другие, апробированные, методы не очень помогали.

Всё происходило просто. Три-четыре пациента, два-три сопровождающих врача-психотерапевта приезжали на служебном микроавтобусе, всей компанией спускались в воронку. Для начала, для адаптации, прогуливались вокруг камней, любовались колоритным пейзажем (А и достоин же любования сей пейзаж!), после чего проникали в каменную пещеру. Ровным счётом ничего там не делали, просто усаживались на раскладные стульчики, переговаривались и созерцали живописно корявые стены в свете фонарей, специально для этого приспособленных. Посидев так с час-полтора или побродив по пещере, покидали её через тот же узкий проход. Вот и вся процедура. Поднимались из воронки к месту, где их ждал микроавтобус, и возвращались: кто в клинику, кто по домам.

Что там действовало, какие энерготоки влияли на психику людей? Но пациенты после того (и врачи, кстати, тоже) чувствовали себя гораздо лучше. Достаточно было одного-двух походов в пещеру, чтобы у пациентов до безопасных пределов снизилось внутреннее напряженье, начали пропадать навязчивые состояния, появилась уверенность в себе, благой интерес к своей личности и к окружающим.

За полтора года в рефиновской воронке и в пещере побывало шестьдесят пять пациентов клиники. Все они избавились от своих недугов. Лишь семеро из них обратились в клинику повторно. Остальным психотерапевтическая помощь больше не понадобилась.

— А вы сами были там? — поинтересовался первозам.

— Был, к сожаленью, всего два раза, вместе с Торном. Успел почувствовать на себе.

— Всё это, конечно, замечательно, Эдуард Арсеньич, — ровный, древесный голос Никишина, мимолетящий прохладный взор, — Чем всё закончилось не забудьте рассказать.

— Не забуду, спасибо.

Невелов взглянул на Никишина с беглой скукой. «Интересно, — подумал, — за что я ему так не нравлюсь? За что он так не нравится мне? Созерцатель…».

— Около семи лет назад произошёл совершенно неожиданный печальный инцидент. Молодой врач Эмиль Смагин со своим пациентом Григорием Костюком на машине Смагина приехали к воронке для того, чтобы пробраться в пещеру. Вдвоём. Это было грубым нарушением установленного порядка посещения пещеры только с разрешения главного врача и только группами не менее пяти человек. Непонятно, зачем это им понадобилось; может быть, состояние психики пациента вызвало беспокойство у неопытного Смагина; дело было в воскресенье, связаться с Торном он не смог или не захотел и самолично решил для помощи пациенту воспользоваться чудодейственными свойствами пещеры. Таковы были мотивы или нет — судить трудно, а спросить не у кого.

— Не у кого? — удивился первозам.

— Они оба погибли в тот день. Вначале Торну сообщили о смерти Смагина. Переезжая на своей машине автотрассу на въезде в Рефинов, он попал под тяжёлый грузовик. Потом, рядом с входом в пещеру, был найден труп Костюка, прикрытый сломанными ветками. Он умер от остановки сердца. Ни малейших следов насилия на нём не было. Под ногтями его и на обуви обнаружились частицы почвы с земляного пола пещеры. Так доказала экспертиза. Та же почва осталась на обуви Смагина и пыль с камней на его одежде.

Восстановленная по фактам картина событий была такова. Они оба находились в пещере, когда у Костюка случился внезапный сердечный приступ. Он упал на землю и умер в считанные секунды. Смагин не успел оказать ему никакой реальной помощи, у них и медикаментов с собой не было. Смагин вынес своего пациента наружу. Окончательно убедившись, что тот мёртв, прикрыл тело ветками, побежал к машине, чтобы ехать в Рефинов, скорей всего, в местное отделение милиции. До посёлка было — рукой подать. Но… по-всему, находясь в эмоциональном шоке от неожиданной беды, от своего к ней косвенного причастия… возможно, резко ухудшилось самочувствие… или на что-то отвлеклось внимание… словом, он оказался на пути грузовика, мчащегося по трассе с большой скоростью. Скончался, не приходя в сознанье.

— Всё в общем, понятно, — сказал первозам с чуточным разочарованьем в голосе; он, видимо, любил детективы и ожидал более замысловатой истории, — Кроме причины смерти этого… Костюка.

— Вполне объяснимо. Человек пожилой. Несколько лет назад перенёс инфаркт. Мнительность. Неуравновешенность. Резкая смена обстановки. Необычная пещера. Как правило, энергетика пещеры оказывала благотворное, успокаивающее действие на посетителей. Здесь, к сожаленью, получилось наоборот. Причины? Вовремя невыявленная клаустрофобия у пациента. Неопытность, самонадеянность врача, не согласовавшего ни с кем свои действия. Нарушение установленных правил…

— Ну и?.. — первозам уже не мельком, а затяжно посмотрел на стенные часы. Отведённое для беседы время подходило к концу.

— Так вот… — заторопился Невелов, — Рефиновская воронка, пещера… смерть человека в пещере, смерть человека после пещеры… Подозрительное, пахнущее криминалом событие. Хотя следствием доказано, что никакого криминала нет. Но. На всякий случай… Во избежание дальнейших возможных и невозможных инцидентов районные руководители приняли, что называется, радикальные меры. Воронку сверху, по периметру, обнесли оградой из сетки — рабицы с воротами на замке. Расщелину меж камнями, проход в пещеру, засыпали толстенным слоем земли с самосвалов. Дабы у рефиновских детей и у праздношатающихся взрослых не было шансов туда попасть. К великому сожаленью, не стало шансов туда попасть и у пациентов клиники «Надежда».

Торн не успел даже оспорить с районными администраторами это «высокомудрое» решение. Он оказался перед свершившимся фактом, и доводы его уже ничего не значили.

В течение трёх лет он пытался привлечь внимание городских властей к рефиновской воронке, к загадочным камням и пещере в них. Этот феномен необходимо было изучить, его уникальные свойства могли принести пользу жителям города и не только города. Для этого требовались денежные средства, серьезные специалисты, научная база. Однако, в те поры ни у кого не нашлось ни средств, ни возможности, ни желания. Наверное, время было сложное, нестабильное. Острых проблем невпроворот… Может быть…

У Ирвина Модестовича сильно пошатнулось здоровье. Долгие месяцы он был прикован к постели. Потом… его не стало.

Сейчас, по-моему, времена изменились к лучшему. Сейчас вы — новые, прогрессивные люди во главе города. Я — приемник благородного дела Ирвина Модестовича. Я пришёл вам от его имени, от всей нашей клиники, от себя. С просьбой о помощи и содействии.

Невелов кратко выдохнул. Снял свои очки, аккуратно положил их на безызъянную крышку стола. Потолкал, подвигал их пальцем по столу. Поднял очки, повертел в руках, снова водрузил на переносицу.

Пауза была деловита и недолга.

— Суть вашей просьбы ясна, — сказал первозам, — Итак, рефиновская воронка. У вас есть план реальных работ в этом направлении?

— Конечно.

— Сейчас я должен ехать в Военно-транспортную академию на юбилейное собрание. Обсудите план с Юрием Вадимычем, подкорректируйте, если надо, и представьте мне в развёрнутом, печатном виде. Какие там первые пункты?

— Открыть для нас доступ в рефиновскую воронку. Освободить проход в пещеру. Создать независимую комиссию специалистов для предварительного обследования…

— Вот-вот. Перечислите, каких специалистов, откуда, какие необходимы обследования и, хотя бы ориентировочно, технические средства. Ну и так далее. По срокам всё распишите. Я вернусь через три часа. Ещё раз встретимся. Будем решать.

* * *

«…проанализировав вышеприведённые результаты комплексного обследования, комиссия вправе сделать предварительное заключение. А именно: так называемая, рефиновская воронка, находящиеся в её нижней части, на земляном грунте, каменные глыбы и, в частности, образованная между ними внутренняя полость, являются объектами не представляющими непосредственной опасности для жизни и здоровья человека и не несущими выраженной угрозы экологической обстановке в данном районе.

Вместе с тем, комиссия подчёркивает, что вблизи каменных глыб и особенно во внутренней полости проявляется некоторое воздействие на психическое и эмоциональное состояние человека.

Воздействие это, по субъективным ощущениям членов комиссии, носит благоприятный, успокаивающий характер. Причина или источник этого воздействия не обнаружены.

Комиссия предлагает незамедлительно провести более доскональное изучение данного феномена, с привлечением к этому…».

2. Симон Дроздов

— Вот здесь твои солдаты, — Салмах, держа ладони на уровне плеч, не сводя глаз с автоматных прицелов, отошёл от дверей сарая, запертых навесным чёрным замком, — Их семеро, они живы, некоторые ранены… слегка. Все хорошо связаны. Будут ли они жить дальше, зависит от тебя.

— Будешь ли ты жить дальше, зависит от меня, — хрипло сказал капитан Дроздов.

— Да. Конечно. Все жизни сплетены вместе.

— Моя с тобой не сплетена.

— Про то лишь Аллаху известно.

В правой руке Салмах сжимал коричневую пластмассовую коробочку — микропульт, очевидно.

Дроздов приблизился к дверям. Широкие створы, рассохшиеся, перекошенные, полностью не закрывались, замок на проушинах оставлял щель пальца в два. Узкое окошко над дверями, без стекла, заделанное ржавой решёткой, давало внутрь немного света. Капитан разглядел фигуры в защитной форме: двое лежащих и пятеро сидящих на полу. Сидящие были связаны по рукам и ногам и чем-то притянуты друг к другу, похоже, проволокой.

— Ребята, вы как?

— Изотов плох, — донёсся голос прапорщика Микуля, — Пуля в животе. И Левич — в лёгкое. У Онищенко — нога… осколком, кровь теряет. Остальные — более-менее. Поскорей бы, а, товарищ капитан.

— Всё будет в порядке.

Дроздов отошёл от сарая, мрачно оглянул окраину посёлка, место только, что угасшего боя: высаженные гранатами окна трёх ближайших домов, где стояли пулемёты, сизый дым из рваных проёмов, исклёванные пулями саманные стены; срезанные автоматными очередями ветки кустов кизила; горелые пятна на жухлой траве. Задержал взгляд на валяющихся в разных позах трупах боевиков Салмаха. Пятеро живых вояк, обезоруженных, с ладонями на затылках, стояли, ожидая своей участи.

Всё было очень не в порядке сегодня.

Первый взвод лейтенанта Кригина, направленный в посёлок, нарвался на засаду Салмаховской банды. Основные силы роты задержались в ущелье. Рота вынуждена была залечь, рассредоточиться, потратить время на манёвры, на уничтожение двух миномётов и двух крупнокалиберных пулемётов, нагло возникших на горной гряде. Это потерянное время дорого стоило первому взводу.

Теперь, когда банда разгромлена, когда вызван вертолёт, чтобы забрать убитых и раненых и Лёшу Кригина, их командира, не уцелевшего в неравном бою, Салмах преподнёс свой последний сюрприз.

— Говори, — прорычал капитан, свирепо сжимая пистолет, — У тебя очень мало времени.

— У них его ровно столько же, — повернул голову к сараю Салмах, — Меняем семерых твоих на пятерых моих и меня. Честный уговор. Если я, не приведи Аллах, нажму здесь, — он поднял выше правую руку, демонстрируя микропульт, — там очень сильно взорвётся. А? Семь человек. Пусть живут. И мои пусть живут. Все — хорошие люди. Потому, делаем так. Я со своими дохожу до леса, — он кивнул в сторону зарослей, — Совсем недалеко. Там я оставляю тебе пульт и ключ от замка, и мы исчезаем. Твои люди спасены. Мои люди спасены. Решай быстрее.

— Сильно торопишься, Салмах?

Две ненависти, две пары глаз, оледенённых войной, встретились и долго испытывали друг друга.

— Твои люди ранены, капитан. Им нужна помощь.

— Обыщите их, — распорядился Дроздов, — Его тоже, — показал пистолетом на Салмаха, — Осторожней только.

— Правильно, осторожней. Чтоб случайно я не нажал.

— Тогда ты умрёшь и воскреснешь не один раз. Я тебе обеспечу это.

Ничего подозрительного, могущего вызвать дистанционный взрыв, ни у кого не оказалось.

— Пульт только у меня, — миролюбиво сказал Салмах.

Пока боевиков обыскивали, Дроздов отыскал глазами командира второго взвода старлея Китина, незаметно кивнул ему, скосил взгляд на заросли. Всё понял умный Китин и мгновенно исчез. Он сделает всё незаметно. Он со своими людьми будет ждать бандитов в лесу.

— Видишь, всё без обмана, — скривился Салмах.

— Вперед, — скомандовал Дроздов.

Они шли вниз, по пологому пустырю, к кущаным и древесным зарослям: пятеро боевиков в окружении солдат, готовых открыть огонь. Сам Салмах чуть приотстал; правая ладонь — над плечом, чтоб видна была всем коричневая пластмассовая шоколадина: пульт взрывателя. Глаза его беспокойно зыркали то назад, на оставленный сарай — не пытается ли кто взломать двери; то на Дроздова, шагающего за ним с пистолетом; то на потные, в предчувствьи худшего, спины своих людей.

Заросли наблизились. Салмаховская пятёрка замерла в ожиданьи вплотную к ним. Сам он остановился, повернулся к капитану, вскользь взглянул на часы, вытянул вперёд руку, призывая остановиться и его.

— Вот, смотри. Я кладу сюда, на камень, пульт и ключ. Ты подходишь, забираешь. Всё честно, а? — злобно сверкнули глаза из-под чёрных бровей.

С неимоверной быстротой все шестеро исчезли в зелёной пене.

Через пару секунд оттуда послышались короткие автоматные очереди. Дроздов считал — шесть очередей. «Вот так. Слишком многого хочешь, Салмах. Не с тобой играть в благородство. Разгуливать на свободе после столькой крови? Хрена тебе».

Из зарослей появился Китин и несколько его солдат. Спокойно кивнул головой. Старлей знает своё дело. А стреляет он едва ли не лучше всех в полку.

Дроздов поднял с камня ключ и проклятый пульт с красной кнопкой, с торчащим шипом антенны. Пальцы его слегка подрагивали. «Неужели, всё? Всё!..»

Быстро направился назад, к сараю. «Предполагал ли Салмах, что их будут ждать в зарослях? Наверное, предполагал. Судя по его последнему взгляду. Надеялся ускользнуть? Мог бы ускользнуть. Мог бы. Но не от Китина. Зачем он смотрел на часы? Что-то расчиты…»

Глухо и тяжко рвануло в сарае: вышиблись чёрно-огненным кулачищем створы дверей, вздыбилась и опала рваными шиферными ломтями, серыми рёбрами стропил крыша. Капитана обдало душным, сухим ветром. «Большая противопехотная мина…» — будто бы этот самый неживой ветер прошелестел в мозгу. Его собственные чувства вмиг смялись, сплощились, лишились достоверья. Крик изумленья-отчаянья, — «Как!?. Почему!?.» — был безголос и канул внутрь сознанья жестяным, обдирающим комом.

К дверному проёму подходили люди, и капитан подошёл, и тупо заглянул внутрь, в дымную пелену, в бурые призраки стен, в смрад едкой пыли и горелой кровавой плоти…

— Ублюдок Салмах!.. — скрипнул зубами подошедший Китин, — Устроил спектакль с дистанционкой. А сам — на таймер поставил. Пас-ку-да! Чтоб в аду ему гореть!

Сколько всяко-разных взрывов довелось пережить капитану. Сколько раз подрывал он и подрывался. Война, потому что. Но эта мина…

Плоский, очень медленный, очень невнятный мир обступил Дроздова. Хотя, внешне, со стороны, всё гляделось, вроде, обыкновенно.

Приземлялась сизая тонкохвостая акула — вертолёт. Грузились убитые, забирались внутрь раненые. На носилки, под брезент, укладывали останки тех, кто был в сарае. Капитан хрипло отдавал приказы, разговаривал с вертолётчиками, строил своих людей, готовил роту к возвращению в лагерь.

Но сознанье Дроздова существовало отдельно, в чужом мучительном пространстве. Оно плавилось от чугунных, лютых, невыносимых, падающих из неоткуда слов. «Тебе… это… Не Салмаху, тебе — в аду… Ты взорвал… позволил взорваться. Купился, пошёл, как баран, за Салмахом. Вместо, чтобы скорее — в дверь, к таймеру… Он всё рассчитал. А ты… В аду… На тебе — их жизни. Жизни этих ребят — на тебе! На тебе…»

* * *

Мерно покачивается в отмытой голубизне майское солнце, синхронно с солнцем подрагивает на бодром ходу стальная БТРовская туша. Дорога — древний асфальт, местами выбитый до гравия. Окрест — жизнерадостные краски холмов предгорья: темнозелень — светлозелень — изумруд — салат — опал; алые брызги тюльпанов, желть одуванчиков, белобурое безродное мелкоцветье. Вдали — туманно-синие, ещё дальше — туманно-белые громады гор.

Все красоты отлично смотрятся с прохладной брони, под обдув свежего терпкого ветерка. Ради прощального лицезрения их Дроздов не полез в кабину БТРа, а остался на жёстком, но привычном металле. Рядом с ним, из солидарности-благодарности, сидят два сержанта его роты, два злостных нарушителя, из-за которых он задержался и добирается теперь до станции не с общей полковой колонной, а сам собою.

Полк на станции грузится в эшелон, чтобы покинуть (будем надеяться, навсегда) эти края. Эту войну. Война закончена. Всё — позади. Столько всякого позади!

Он задержался для того, чтобы вызволить с дивизионной гауптвахты двух своих сержантов-дембелей, пошлейшим образом арестованных ночью дежурным по дивизии возле продовольственных складов. Подпитым дембелям приспичило ещё водки, и они отправились на поиски знакомого кладовщика, который эту проблему мог решить.

С трудом убедив начальника гауптвахты, что виновные понесут суровое возмездие на новом месте дислокации, подписав ответственные документы, он забрал гуляк-сержантов, и теперь они сидят рядом, щурясь от весёлого солнца и вкусного ветерка. Насчёт возмездия — это вряд ли; сержантам через неделю домой. Навоевались пацаны. До отвала навоевались. В таких переделках довелось побывать с ними — не приведи Бог. Живы. Это — всё. Теперь — дорога — станция — эшелон… Живы.

Дроздов взглянул на часы. Чересчур они задержались. Там, наверное, погрузка уже вовсю идёт. Какая же погрузка без него…

— Эй! — крикнул он в открытый люк.

БТР затормозил, из люка высунулся водитель — щуплый солдат с внимательными козьими глазами. Первогодок.

— Ну-ка давай, прибавь ходу.

— Дорога узкая, товарищ капитан…

— Ничего. Прибавь ходу. Но смотри за встречными. Не зацепи. На поворотах особенно.

— Тарщкапитан, куда ему, чайнику, — вмешался кряжистый, белобрысый дембель, — Разрешите, я сяду. Прокачу с ветерочком, а?

— Отставить! — рыкнул Дроздов, — Прокатили уже. Спасибо.

Сержант потух, всё внимание сосредоточил на придорожных метёлках-цветочках. Другой сержант — чернявый, с тонкими чертами лица — был благоразумно молчалив и философично задумчив.

БТР продолжал путь уже порезвее. Встречные машины были редки. Издали видя грозное лбище БТРа, они съезжали на обочину, ползли медленно, осторожно или вовсе останавливались.

Дорога извивалась по холмам и мелким ложбинам. До станции оставалось всего километров десять.

Проехав очередную ложбину, БТР набрал приличную скорость и, не снижая её, въезжал на подъём перед поворотом за скальный слоистый вырост.

— Тупорыло ведёт, — тряхнул головой белобрысый сержант, — Слепой поворот на такой скорости… Опыта нет. Мне бы…

— Притормози, — крикнул в люк Дроздов, — Очумел, что ли!

Притормозить и взять вправо БТР не успел. Из-за поворота выскочила встречная серая легковушка. Водитель её, по всему, тоже не отличался мастерством. Увидев посреди дороги внезапное, надвигающееся бронированное чудище, он в растерянности резко вильнул вправо, машина ударилась боком о выступ скалы, отшатнулась влево, проскочила дорогу перед зубчатыми глыбами колес. БТР вскользь зацепил её правым бортом, отбросил за обочину; машина скатилась с невысокой насыпи, дважды перевернулась и замерла на боку.

БТР остановился. Капитан, за ним сержанты, спрыгнули на землю, побежали к бедолажной легковушке. Старенький «форд» лежал безмолвно-покорно. Из разбитого картера вытекало горячее масло. Признаков дыма и огня, к счастью, не было.

Дроздов вместе с сержантами и подбежавшим водителем поставили «форд» на четыре колеса. Помятые дверцы не поддавались. Водитель сбегал к БТРу, принёс монтировку. Усилием рычага левую дверцу наконец удалось открыть. В машине находились двое: мужчина и женщина. Мужчина лежал ногами на переднем сиденье, а грудью навалившись на женщину, прижав её к противоположной дверце. Его первым вытащили, положили на траву. В чёрных густых волосах масляно блестела кровь. Нос был скривлен от удара то ли о панель, то ли о лобовое стекло. Дроздов мельком тронул пульс на шее — живой.

Обежав машину, принялся монтировкой открывать другую дверцу, освобождать женщину. Щека, шея и плечо женщины были залиты кровью. Откинув тёмную прядь волос, Дроздов увидел глубокую рану на виске. Бросил взгляд на разбитое стекло дверцы — окровавленное треугольное остриё снизу. Попытался нащупать пульс. «Проклятье! Похоже, ничем уже не помочь».

Он с трудом выволок женщину — нога её никак не высвобождалась из-под сиденья — неловко, боком, отпустил на траву, повернул на спину. И лишь теперь увидел её живот. Тонкий белый ситец платья собрался складками сзади и обтянул живот: чуткую живую выпуклость уже неживой беременной женщины. Живую… Дроздов оцепенело смотрел, как тихонько всколыхивается мягкая ситцевая гладь от беспокойных толчков изнутри. Там, внутри, требовали для себя жизни. Там ещё не понимали, что случилось…

Толчки становились всё слабее и слабее и вскоре прекратились совсем.

— Это ж надо такому, а! — часто моргал ресницами белобрысый сержант, — Чего он рванул под колёса? По тормозам бы… прижался бы к скале, разъехались бы…

— Неужели н-ничего нельзя?.. — прошептал испуганный до меловой бледности водитель, — Скорей в б-больницу её… Разрежут у ней, т-там… как оно… к-кесарево… вытащат, м-может быть…

— Не успеют, — деревянным голосом проговорил Дроздов, — Задохнётся. Задыхается.

На повороте показался попутный уазик. Сержанты, крича и махая руками, бросились к нему.

Дроздов остался стоять над женщиной. Горло ему сдавил когтистый спазм. В голове мерно, чугунно стучало: «ты… эти тоже… эти… тоже… тоже… ты…»

* * *

— Так не бывает!

— Бывает, — сказала Рита и всхлипнула по-детски, — Бывает.

— Может быть, ошиблись они, эти гинекологи. Все же ошибаются.

— Не ошиблись. На УЗИ всё видно. Врач не одна была. Она заведующую отделением пригласила. И еще одного, консультанта. Профессора. Они с ней согласились. Я и сама уже понимала. Чувствовала.

Губы Риты скривились, подбородок задрожал, глаза сузились в слезливые щелки, словно в какой-то девчачьей непролазной обиде (отличница-второкласница получила — о ужас! — оглушительную, невозможную двойку).

— Садись-садись, — Дроздов подвёл её за плечи, усадил на стул возле дверей кабинета, — Что понимала? Как так?

— Что он замер. Замер ребёночек. То он двигался. А то перестал. У них, у троих специалистов — никаких сомнений. Так сказали.

— Гм… Мало ли… Устал, отдохнуть решил.

— Не притворяйся глупым. Замер — это умер. Сердце не бьётся.

— Да отчего ж, ёлки-палки?! — недоумился Дроздов, — Никаких, ведь, причин. Ты ж не падала, не ударялась. Всё, как полагается. Пятый месяц всего.

— Не знаю, — Рита вытирала мокрые глаза платком, — Ничего не знаю. Направляют в стационар. Сегодня будут извлекать.

— Из… влекать?

— Искусственные роды.

— Как всё… странно… несправедливо…

— Несправедливо, — тонкий слом-истеринка в голосе Риты, — В здоровой, живой женщине — мёртвый ребёнок. Несправедливо! Несправедливей быть не может.

По спине Дроздова вдруг скользнула ледяная змея. В висках рассыпался алый стук. Слегка качнулась опрятная стена напротив.

— Не может… — одними губами прошептал он, глядя в притворяющийся паркетом линолеум поликлиничного коридора, — Может. Ещё как может. А в мёртвой женщине — живой ребёнок… И такое может… А чья вина? А расплата чья?

— Ты о чём бормочешь? — повернулась к нему Рита, — Не слышу.

— Правильно делаешь, — выпрямился Дроздов, тряхнул головой, возвращаясь в реальность, — Ну что ж теперь. Ну ладно.

— Пойдём, — поднялась Рита со стула. — Мне надо приготовиться, — Голос её стал звонок и далёк.

— Ничего… Мы с тобой ещё молодые, сильные. Всё хорошо у нас будет.

— Ты так уверен?

— А ты нет?

* * *

«Зачем записку эту пишу? Не знаю. Может, положено так — оставлять последнюю записку. А всё уже без слов сказано-пересказано. Понято-перепонято. О нас с тобой. И хватит!

Симон! Ты — большой, добротный, надёжный мужик. Мы прожили с тобой четыре года: не худших четыре года в моей жизни. В твоей тоже, полагаю.

Я ухожу, Симон. Совсем ухожу, я не вернусь, не смогу вернуться. Потухло… во мне. И в тебе… в тебе тоже, не спорь, ты знаешь. Спасибо, Симон, что ты у меня был. Мне было с тобой безопасно, было спокойно, было уютно. Мне было с тобой очень неплохо. Но абсолютно хорошо мне с тобой не было. Ты не виноват. С тобой я прочно стояла на земле. Но летать я с тобой не умела.

Я не могу обмануть тебя. Я ухожу к другому мужчине. Не такому прочному и надёжному. Но с ним я умею летать… пусть так это назовётся. С ним я умею летать, очертя голову, а значит, не ровён час, когда-нибудь могу и разбиться. Плевать, ничего не знаю, не хочу знать, кроме того, что я — женщина. Летающая вздорная женщина.

Прощай, Симон. Попытайся стать счастливым на земле. У тебя может получиться, если научишься забывать. Всё. Всех. И меня».

3. Невелов

Каждый, входящий в кабинет, с порога подвергался плотному разгляду самого Зигмунда Фрейда. Настенный портрет бородача в рамке светлого дерева виделся из любой точки кабинета. Неспешно плывущие по своим странным раздумьям глаза из-за круглых очков успевали доникнуть до мыслей, до настроений всех, очутившихся здесь. Невелов всегда чувствовал себя спокойно и уверенно рядом с образом мудрого смельчака, смогшего распахнуть люк над человеческой психо-бездной.

Впервые входящие всегда поднимали глаза к Фрейду, и Эдуард Арсеньевич старался уловить хотя бы слабые, отпечатлённые тонары их взглядов. Кое-что они означали.

Дроздов посмотрел на портрет внимательно, с уважительным недоверьем. Губы его стали жёстче. Этот человек привык полагаться на себя. К союзникам и друзьям был взыскателен.

— Решение ваше правильное. Не сомневайтесь, — сказал Невелов.

— Н-не уверен. Я здесь по просьбе… по большой просьбе одной женщины.

— Я знаю эту женщину. Она обратилась ко мне. И я заинтересовался вами.

— Что во мне интересного?

— Это тема для разговора. Присаживайтесь.

Тонконогий стул вскрипнул от резкого веса; большие руки заняли стол: постук пальцев по крышке выжидателен, непокоен. Нетщательно вытесанное, но правильное лицо, умело бесстрастный взгляд.

— Поговорить — почему бы и нет. А лечиться мне не от чего. Спасаться от себя — незачем.

— Кто вам сказал, что мы от чего-то лечим или спасаем? Наша задача — напомнить людям… намекнуть даже, что всё — в них самих. Полные, так сказать, «боекомплекты» для собственного спасения. А так же и для погибели собственной. Чем воспользоваться?

— Хе… Мои «погибельные комплекты» я все давно израсходовал. Были возможности. Так что, мне неверный выбор не грозит.

— Не сомневаюсь, — в лад ему усмехнулся Невелов. Извините, конечно, но меня слегка просветили насчёт вас, Симон…

— Без отчества. Мне привычней.

— Симон Дроздов. Тридцать пять лет. Капитан запаса. Ушёл в отставку, не дослужив срока. Почему вдруг — в расцвете сил — в отставку?

— По абсолютно собственному желанию. Кое-что понял о себе. И о других.

— Участник боевых действий на Кавказе и в Средней Азии. Бывший командир десантной роты. Ранения. Награды. Перспективы. И всё-таки? Разговор же не праздный у нас.

— Повод прост и банален: конфликт с командованием. Точней, с одним не лучшим его экземпляром.

— Мы — не о поводах. О причинах. Конфликт с собой. Вот разобраться бы в чём.

— Зачем? Это тоже весьма банально, — серые глаза Дроздова упрятаны в прозрачный лёд, — Но в суть вы попали уже. Одно слово. Бывший. Да. Бывший. С некоторых пор главное во мне сделалось бывшим. Настоящее потерялось. Тем паче — будущее. Впрочем, если вы думаете, что я этим новым раскладом сильно удивлён или напуган, вы ошибаетесь. Правильно всё. Логично. Нельзя ничего изменить. Не надо ничего менять.

— Почему так?

— А так справедливее.

— Для кого?

— Для многих. Для тех, кто должен быть, а их нет. Безвинно нет. Не вся, конечно, справедливость. Маленькая её часть.

— Новый расклад, говорите? — задумчиво мял пальцами бородку Невелов, — Всё в прошлом и ничего впереди? В тридцать пять лет?

— Почему ничего? — колючки веселья из-подо льда, — Впереди… ну, жизнью это назвать нельзя… Назовём сроком заключения. Пожизненный срок. Приговор таков. Всецело согласен с ним. По заслугам.

— Чей приговор-то?

— Не мой, не мой, к сожаленью. Я б посуровей вынес. Не наделен правом себя судить.

— Так чей приговор?

— Не знаю. Высокопарных словес не люблю. Сам собою вышел. Приемлю.

— Приемлю?.. Не приемлете! — жёстко, зло разрубал лёд Невелов, — Раз ко мне пришли — не приемлете. И я не приемлю таких приговоров. Давайте попробуем… нет, не снять, не смягчить, ни в коем случае. За виною неминуема кара? Давайте попробуем кару превратить в искупление. И поищем образ его.

— Это каким же манером, интересно?

— Есть у нас один странный шанс…

4. Синички

Мамкины глаза весело блестели. И улыбалась она чересчур весело, хотя не из-за чего было так уж веселиться. От мамки шёл запах духов и другой несильный, но неприятный запах. Девочки знали уже, что это запах вина. Вот отчего веселье. Выглядела мамка празднично, в своём лучшем вишнёвом платье, с ярко розовыми бусами, с новыми блескучими серёжками в ушах. Рядом с ней стоял незнакомый высокий дядька, очень коротко постриженный, почти лысый, и тоже улыбался. И от него тоже пахло вином.

— Вот они, мои два сокровища, — сказала мамка тянучим, слегка неправдашним голосом, — Два моих херувимчика. Эля и Юля — две моих нотки «ля». Разве они не прелестны!?

— Как ты их различаешь? — сказал дядька громко и гулко, словно, из бочки, — По одежде, что ль?

— Мать знает, как различать. Редко, кто различает. Отец даже не различал. У Эли волосики чуть-чуть светлее. У Юли глазки чуть-чуть синее. Эля на пятнадцать минут старше. Она нежная, добрая, покладистая. Юля на сантиметр выше. Она упряменькая и хитренькая. Они дополняют друг друга. Неделю назад у них были именины. Им исполнилось по десять, моим птенчикам.

— Поздравляю, — заявил дядька, приподняв лохматые брови, — Вот вам маленькие презенты.

Он порылся в своём пакете, звякнув стеклянно-бутылочно. Достал две шоколадки. Эля, робко протянув руку, взяла. Юля сидела неподвижно, исподлобья глядя на гостя. Он положил шоколадку рядом, на стол.

— Это Василий… Петрович. Он очень хороший человек, — объяснила мамка прежним тянучим голосом, — Мне он оч-чень нравится. Надеюсь, и я ему тоже… — она сощурила глаза на Василия Петровича, — И он обязательно понравится вам, синички. Может быть даже, у вас появится наконец-то настоящий папа.

Дядька озабоченно вздохнул, поскрёб пальцами свой большой подбородок.

— Почему бы и н-нет… — пробормотал он из своей невидимой бочки.

— Всё будет замечательно. Разместимся. Ничего, что одна комната. У вас свой уголок. У нас свой будет… Перегородим. Ширмочку поставим. А там — придумаем что-нибудь. А сейчас — ужинать, ужинать, синички.

— Спасибо, мы уже поужинали, — сказала Юля, — Мы спать пойдём.

— Поздно уже. Завтра в школу, — добавила Эля.

Из противоположного угла комнаты, из-за занавески слышалась постельная возня, сопенье, смешливый шепот.

Юля поднялась, села, свесив босые ноги. За ней поднялась Эля. Они молча посидели на своих сдвинутых к углу спинками кроватях, разглядывая сквозь сумрак тусклый расплыв окна, отгороженного занавесью из большого куска ситца. По полу гулял сквозняк, и ногам было зябко.

— Чего он сопит и кряхтит, как?.. — тихонько спросила Эля и смущённо умолкла, догнав глупость вопроса.

— Как коз-зёл, — зло закончила Юля, — Думают, что мы куклы; ничего не слышим.

— Неужели мы так и будем теперь… вчетвером?

— Надо сделать, чтобы он больше не приходил.

— А как?

— Как?.. Я знаю, как. Я подожду, пока он уснёт. Возьму большие ножницы, подкрадусь потихоньку…

— Ой! Ты с ума сошла!

— Возьму, отрежу у его штанов пол-штанины. Пусть идёт домой, как клоун.

— Ага. Он нам даст утром.

— Ничего он не сделает, мы маленькие. Мамка, конечно, потом устроит выволочку. Зато он больше не придёт.

— Юля!..

— Ты спи. А я за ножницами. Они где-то в тумбочке, в коридоре.

— Юлечка, не надо, прошу тебя, пожалуйста!

— А чего мы должны терпеть.

— Он, может быть, и так не придёт. Ну, давай спать будем. Ложись, успокойся. Ну, Ю-юль! Мы заснём сейчас. А давай на головы подушки покладём, а? Не будет слышно…

* * *

— Что, опять? — раздражённо сказала Юля, — А сегодня какой праздник? Опять у нас праздники начались?

— Не твоё соплячье дело, — пьяненько огрызнулась мать, убирая бутылку со стола, задвигая её под стол, за банки с консервациями.

— Мама, ты же обещала! — дрогнул голос расстроенной Эли, — Ты же клялась… нашим, своим здоровьем… «От-сейчас — новая жизнь» — так?

— Обещала, — хлюпнув носом, согласилась мать, — Но с-сегодня можно. Психо… з-защита от внешнего неблаго…

— А может, нам с тобой за компанию? — ехидно прищурилась Юля, — У нас, может, тоже «неблаго». Я, может, в школе двояк получила. Сядем, нажрёмся втроём, по-семейному.

— Не сметь грубить м-матери! Я на вас… всю жизнь!.. Одна… Из кожи вон… День и ночь… Как проклятая!.. Чтобы были сыты… одеты… Чтобы всё, как у людей… П-пятнадцать лет без продыха… А они… ещё издеваются!..

— Что случилось, мама? Успокойся, — Эля присела перед ней на корточки, взяла её руку в свои ладони.

— Ну ладно, ладно… — Юля примиряющее погладила её по плечам, — Всё хорошо.

— Ничего не хорошо! — всхлипнула мать, вытерла глаза ладонью, размазывая по щекам тушь, — Всё, как раз, очень плохо.

— Что, всё-таки, случилось?

— Увольняют меня, вот что. Не только меня. Наш цех вообще ликвидируется. Всем — выходное пособие… и привет. А сейчас знаете, как трудно найти работу!

— Всё равно, это не повод для паники. Тем более, для пьянки, — твёрдо заявила Юля.

— Нервы у меня… накатило всё… — смущённо-виновато улыбнулась мать, — Вот психанула… сама не знаю… Простите, а? Синички…

— Тебя прощаем. Водку — нет, — Юля достала из-под стола початую бутылку, подошла с ней к кухонной раковине, испытывающе обернулась к матери (та покорно вздохнула). Торжественно вылила содержимое.

— Ничего, мамуль, — бодро сказала Эля, — Выкрутимся. Нас ведь трое, как-никак.

* * *

«Открытие нового автомобильного супермаркета. Всё — для автомобиля и его владельца. Первые три дня цены снижены на десять процентов. Спешите успеть!».

Эти погремушки-слова они пробалтывают, прокрикивают уже четыре часа подряд, подбегая к тормозящим на красный свет машинам. Если водитель хоть краем глаза глянул на них, протягивают в окно цветастые рекламные листовки. Некоторые берут. Некоторые небреженно качают головой. Некоторые вообще их не замечают.

Занятие нудное и канительное: машин на перекрёстке полным полно, останавливаются они вплотную друг к другу; приходится лавировать, уворачиваться от подъезжающих, быстро убираться с их пути при включении зелёного света; иначе — рявкают клаксоны, и из кабин в твой адрес несутся слова, мало похожие на комплименты. Кроме того, надо бдить, чтобы гаишник какой не нагрянул, не застукал.

Две толстенные поначалу пачки рекламных листовок подходят к концу. Эля и Юля переглядываются, друг с другом уже повеселей. Сегодня быстро управились. Заработали по тридцатке. Не Бог весть, какие деньги, но лучше, чем ничего. Их работодатель, менеджер этого распрекрасного автосупермаркета, дважды появлялся на перекрёстке, наблюдал за их деятельностью. Пока он ими доволен.

Полдня позади, конец работы близок, настроение улучшается. Правда, слегка покруживается и побаливает голова — надышались выхлопными газами от бесчисленного автомобильного стада.

Из огромного чёрного джипа молодецкий голос: — Эй, красавица, шагай сюда. За рулём — кругленький картофеленосый старичок, гном-переросток. — Давай-ка твои фантики, — он забрал у подошедшей Эли оставшиеся листовки, — Знакомым раздам. Все стройными рядами придём в твой супермаркет. Тебе, небось, надоело здесь угорать?

— Надоело, — призналась Эля.

— Так… Я встану там, за перекрёстком. Подойдите. С сестрой. Поговорим.

Джип рванул на загоревшийся зелёный.

— На фиг он сдался, — презрительно скривила губы Юля.

— Ну чего… Вроде, приличный дедок. Интересно, что скажет. Пойдём.

Рядом с роскошным хищным джипом стоял, дисгармонируя с ним, простенький, вполне травоядно улыбающийся «гном», не такой уж старый, на ближний разгляд.

— Девчонки, сколько вы тут зарабатываете?

— По тридцатке.

— Во, грабители, душегубы! — огорчился он, — Предлагаю вам маленькую разовую работу. На пару-тройку часов. Оплата — вдесятеро больше, чем здесь.

— Че-го?! — окрысилась Юля.

— Дитя моё, что за глупости у тебя в голове! Уборку в доме нужно сделать. В моём доме. Хорошую уборку. Завтра старинные друзья приезжают. Хочется встретить их в порядке-уюте. А домработница, как назло, заболела. Я привезу вас и отвезу домой, засветло всё успеем. Порядочность гарантирую.

— Нет, — отрезала Юля, — Мы с незнакомыми мужчинами не ездим куда попало.

— Меня зовут Станислав Семёнович. Я работаю адвокатом. Теперь я вам знакомый мужчина, — засмеялся «гном». Смеялся он хорошо, добродушно. — Девчонки, ну пожалуйста, выручите. Очень надо. Быстренько сделаете уборку — и домой. С денежками. Ну посмотрите на меня! Я безобидный человек. Я один. К тому же — старый. А денежки, ведь, на дороге не валяются.

— Секунду, — сказала Эля, беря за локоть Юлю, отводя в сторону, — Щас мы решим…

* * *

— Как это вы один в лесу живёте? — недоверчиво спросила Эля.

— Ну, во-первых, не в лесу, а просто в лесном массиве. До города — рукой подать. Во-вторых, совсем не один. Домработница. Верней, домоправительница. Это, которая сейчас в больнице, желчнокаменная болезнь у ней приключилась. Охранник: он в отгуле, дочку замуж выдаёт.

— Сколько комнат в доме? — деловито осведомилась Юля.

— Всего двенадцать. Но убирать не во всех, конечно. Только первый этаж.

— Как красиво! — Эля восхищённо озирала просторный зал со стенам, обитыми серебристым гобеленом, с пышными, витоногими креслами, с книжным шкафом старинного тёмно-вензельного изыска. На узорчатом паркете распласталась медвежья шкура, оскаленная голова стеклянно смотрела на облицованный изразцами камин. На стене, на гранатовом однотонном ковре, развешены сабли, кинжалы, шпаги, японские мечи с затейливой отделкой рукояток и ножен.

— Настоящие? — с любопытством приблизилась к ковру Юля.

— Больше, чем настоящие, — с гордым удовольствием пояснил Станислав Семёнович, — Коллекционные. Люблю острую сталь. Маленькая слабость. Ты тоже, судя по твоим глазкам, неравнодушна. Хочешь подержать в руках?

Он вынул из ножен короткую саблю, с шутливым церемоном преподнёс ей.

Она взялась за холодную резную рукоять, осторожно повертела перед собой клинок, любуясь сине-белым метаньем света на нём. Молча, вернула саблю хозяину.

— Если б ты знала, дорогая, сколько стоит эта вещь. Не нужно тебе знать.

— Давайте ближе к делу, — напомнила Эля.

— Конечно. Но вы, наверное, попить хотите. Небось, полдня мотались в жаре и пыли на чёртовом перекрёстке. Я вам фанты холодненькой принесу. Один секунд.

Маленький, округлый, многоулыбчивый хозяин Станислав Семёнович, «гном», двигался плавно, быстро и точно. Он исчез за дверью. Девочки продолжали бесцельно топтаться в зале.

— Двенадцать комнат у него, — недобро процедила Юля, — А мы втроём в одной комнатухе… Зря согласились. Не нравится он мне. И вообще… И работы здесь — до фига.

— Ну ладно, постараемся быстренько сделать, — вздохнула Эля, — Пылесос, наверное же, есть тут?

Вернулся хозяин с бутылкой фанты и двумя расписными стаканчиками. Налил почти всклень. Эля выпила залпом. Юля недоверчиво отпила половину, отставила стакан. Хотя фанта была вкусная, прохладная, с хорошим газом.

— Ты пей, не стесняйся.

— А я и не стесняюсь.

— Вот и замечательно! Полный порядок! — почему-то очень громко, чересчур громко воскликнул хозяин. Неожиданно отворилась дверь, за которой он исчезал, и в зал вошёл человек. Пожилой мужчина, вперекор хозяину, высоченный, жилистый, с впалыми, песчанно-рябистыми щеками, с жёстким цинковым взглядом.

Девочки встревожено уставились на вошедшего.

— Позвольте представить вам моего любезнейшего друга, высокочтимого… Иван-Саныча. Так скажем. А это, Иван-Саныч, наши прелестные гости: Эля и Юля. Ты взгляни, что за чудо-глазки у них. Ты видел когда-нибудь столько синевы в глазках? А и окромя глазок…

— Восхищён твоим выбором, старина, — растянулись в улыбке песчаные щёки, — Нет слов. Абсолют воплощённой юности. В двух экземплярах.

— Вы же говорили, что вы один… — растерянно пролепетала Эля.

— Решительно один, сеньориты, — нехорошо, не прежне, не гномовски усмехнулся хозяин, — Бессомненно один. С другом.

Успокойтесь, дорогие мои. Присаживайтесь. Мы очень хорошие дяди. Уверяем вас.

— Мы не ваши дорогие, — злость отвердила и озвончила Юлин голос, — Вы нас зачем привезли сюда? Для уборки? Вам нужна уборка?

— Уборка? — удивлённо поднял брови жилистый.

* * *

Пелена… багряно-фиолетовое душное месиво… оранжевые извивные лоскуты: отчаянье-беспонятье… стеклянные острые расколки, крапины: боль… черно-склизлые ползучие кляксы: страх… Пелена ломала, комкала и распластывала её, проникала вовнутрь, пыталась разделить её на части, сделать неживой, вобрать в себя. Ничего не было видно из пелены, но потом пелена стала расслаиваться и редеть.

Юля разглядела падающий и вздымающийся потолок с хрустальной люстрой, похожей на звездолёт. Но потолок загораживается каким-то круглым вязким пятном… Сбоку — плывущие стены… зал… камин — тёмно хохочущая пасть…

Она на полу… на чём-то мягком, рыхлом, лохматом… что это?.. собачья шерсть?.. медвежья шерсть, та самая медвежья шкура… Она прижата намертво к шкуре… чем?.. какой-то злобной силой… эта сила раздробила ей ноги, раскромсала живот, раздавливает в лепёшку грудь. Ни вздохнуть, ни отодвинуться от этой силы… А пятно перед ней… над ней… не пятно — голова… голова без лица — чудовище из ужастиков.

На страшном пятне проступает лицо… человек? Что за бред, где она, что с ней? Кто это? Знакомая образина… а… это тот, второй, жилистый… металлические плоские зрачки…

Что такое?.. почему она на полу?.. он — над ней. Она не помнит… была пелена, она захлебнулась в пелене… Он, наверное, уже убил её?.. это всё уже после?.. Кажется, нет. Стены и потолок… какие-то звуки… она видит эту голову… саднящая боль снизу… тошнота от душных, сырых выдыхов… Значит, живая. Значит, надо скорей убрать этот кошмар, вскочить, отбросить от себя это… вернуться в прежний, в обычный мир…

Она может лишь слабо пошевелиться… застонать. Ничего не выходит. Тело наполнено тяжкой ртутью. Это его злая ртуть… отняла все силы, растворила кости и мышцы, выела сознанье… Или просто она умирает? И звуки какие-то… С стороны… или в ней…

Она почувствовала, что боль притупилась, тяжесть ослабла, отвратная сопящая голова сдвинулась в сторону, стало легче дышать.

Он лежал рядом, на медвежьей шкуре, огромный, невероятный. На нём была белая майка… а кроме майки…

Юля с усилием приподнялась. Стены зала опять всколыхнулись, потолок улетел вверх, замерцали цветные искры перед глазами. Что с ней было? Почему она отключилась?.. почему не помнит? Она должна была сопротивляться, вырываться, убежать, позвать на помощь… Что они сделали с ней?

Жилистый повернул к ней лицо, безгубая щель рта разъехалась в улыбку. Он что-то говорил, до неё долетали огрызки слов: «… шая девочка… молодцом… не пережи… первый раз… привы… награжу… ещё постарай…».

Нелепые клочки музыки мелькали и гасли.

Юля тупо смотрела на бугор медвежьей головы, на беззвучно ржущую пасть камина, на вычурный тонконогий столик с оранжевой пластиковой бутылкой… Фанта. Два стакана рядом, один недопитый. Они пили фанту. Они ничего, кроме фанты, не пили и не ели. Потом она отключилась… Это от фанты, что ли? Эта пелена. Эта круговерть. Это бессилье… Что они туда намешали? Она выпила половину. А Элька выпила весь стакан. А где Элька? С Элькой что?..

Холодный вихрь пронесся у ней в голове и выдул остатки мерзкой пелены, и стены перестали качаться. Юля попыталась подняться на ноги. Но почувствовала на щиколотке жёсткие сучки пальцев.

— Эй! Праздник продолжается. Я ж сказал — награжу. Будешь довольна.

— Мне… надо…

— Не надо. Никуда не уйдёшь ты.

— Я… себя приведу… минуту… здесь…

— А-а. Ну давай. Там, на камине — салфетки.

Жилистый откинулся, прикрыл глаза в блаженном отдохновении. Музыка приплывала отовсюду: изящно-лживая, мелодично-подлая…

Юля отошла в сторону, тихонько подняла с пола и одела свои джинсы, застегнула пуговицы на блузке. Простые, привычные движения придали ей сил, почти перестали дрожать руки и коленки. Она направилась через зал к двери: Элька…

— Эт-та зря. Праздник продолжается. Стой, говорю!

Жилистый поднялся с медвежьей шкуры, выпрямился во весь рост, в одной своей майке.

Не обернуться б ей!..

Волна едкой тошноты опять взмутила сознанье. Опять покачнулись стены. Но ртутного бессилья уже не было. Вместо него пришла неожиданно спокойная, морозная ярость и осадила волну, и сделала весь мир хрупким и неправдашним.

— Не подходи… мразь, — свистящим шёпотом сказала она, — Убью.

— О как! — насмешливо озаботились наклеенные на песчаное лицо глаза из фольги, — Так прямо и сразу?

Юлин взгляд метнулся к дальней стене, к гранатовому ковру с развешенным оружием. Всё случилось почти, что не с ней…

— Сразу… — в ладони — прохлада знакомой сабельной рукояти…

— Сразу… — матовая фольга глаз совсем рядом. Слева — синь клинка, взнесённого для удара…

— Сразу… — молнийный плеск весёлой стали, что-то мягкое и вязкое на её пути…

Она стояла и зачарованно смотрела на дёргающееся на паркете существо. Несуразное, длинное существо, похожее на огромного богомола. По паркету растекалась яркая, красивая кровь. Вот кровь доползла до медвежьей шкуры, и шкура охотно принялась её пить.

Существо подёргалось и наконец затихло, и она догадалась наконец что это был человек.

Она подняла саблю и взглянула на свои пальцы. Они были белыми и холодными, уже не её пальцами. Они вмёрзли в рукоять и сделались рукоятью.

Юля легко-изящно подошла к двери, распахнула её.

Широкий шоколадный диван, сбитые на пол подушки. Голые покатые плечи, покрытые мелкими волосками, короткая шея, впадающая в затылок с морковной проплешиной — «гном». За ёрзающими плечами, на коричневом — соломенные Элькины пряди. Смятые Элькины стоны-всхлипы.

«Гном» выпрямился, обернулся к ней. Лицо его стало заливаться мелом.

Ни слова не говоря, на звонких ногах, Юля подошла к дивану. На ходу сам собою взлетел клинок на замах, весело и мощно рванулся вперёд…

5. Рамин Халметов

Девчонки были совсем не похожи на мать. Каштановые волосы матери стянуты узлом на затылке, а у них — одинаковые взбуробленные стрижки до плеч цвета мокрой в дожде соломы. У матери — вытянутый костистый нос. У девчонок — маленькие, забавно вздёрнутые носики. Глаза у матери — усталая морская волна. У девчонок — звончайшая влажная синь на подступах к ультрамарину.

Одеты обе в одинаковые белесые джинсики, но в разные покроем и цветом футболки. Сидят тоже одинаково, сомкнув коленки и расставив ступни в кроссовках: пятки шире носков.

Обе в одинаковым изумленье-испуге смотрят не на Рамина, а на рядом сидящую мать. Мать испугана-изумлена больше их. Глаза её обречённо блуждают по стенам кабинета. До неё дошло, что она только что рассказала Рамину всё, абсолютно всё, то, что нельзя было никому, никогда, ни за что…

— Господи!.. зачем же я!.. — потерянное бормотанье женщины, — Я же не… Никто же об этом…

— Александра Матвеевна, — как можно мягче и отчётливей сказал Рамин, — Ус-по-кой-тесь! Пожалуйста. Юля, Эля — успокойтесь. Не о чем волноваться. Уже месяц прошёл. Раз никто не увидел вас там, никто не узнал про вас до сих пор — слава Богу, в этом вам повезло, то теперь уже не узнает. Не переживайте. Посмотрите в глаза мне.

Мать и дочери по команде уставились на него. Рамин улыбнулся. Эта растерянная троица ему нравилась. Особенно, девчонки. Он им, кажется, тоже. Они тоже чуть-чуть улыбнулись. Бедлам взглядов начал стихать.

— Всё-таки… не понимаю… В мыслях не было — рассказывать, — уже спокойнее недоумилась женщина, — Всё рассказала. Зачем? Вы так посмотрели на меня…

— Вы правильно сделали, Александра Матвеевна. Надо было это сделать, — Рамин пригасил в себе маленькую душевную смутку. Смутку от своего самоуправства. Конечно, это он заставил её рассказать. Это его способность проникновенья. «Запрещённое оружие». Но в данном случае оно оправдано. Иначе, им не помочь, — Ничего не бойтесь. Вы пришли ко мне, к психотерапевту, на приём. Теперь я не только ваш врач. Теперь я ваш друг, который не оставит вас, пока у вас что-то неладно. Синички, вы верите мне?

— Верим, — одновременно прошептали их розовые губы.

— Значит, всё у вас наладится, придёт в порядок. Вы будете крепко спать ночами, вас перестанут мучить кошмары. Всё, что случилось, отодвинется далеко-далеко. И уже не коснётся вас никогда. Но теперь я хотел бы кое-что уточнить о вашем психическом состоянии. Если вам не слишком тяжело, расскажите, что больше всего угнетало вас в этот промежуток дней? Между тем… гнусным событием и сегодняшней нашей встречей. Коротко: образы, мысли, ощущения, желания… Эля?

Эля была более напряжена, но и быстрей отходила от напряжения. Взгляд у ней мягче, плавнее, беззащитнее. Под подбородком — крошечная родинка, которой нет у сестры. Волосы чуть-чуть светлее и меньше кучерявятся, чем у Юли.

— Мне всё время мерещится тот, который привёз нас… «гном»… тот дядька… маленький, толстый, раздетый. Он душил меня, кусал, сдавливал, бил по лицу. И всё кружилось в голове и тошнило… И кровь… Кровь из него… на постели… на мне… А он… хрипит… Н-не могу я!.. — тонко взвизгнула, сломилась она.

— Прости, Элечка, больше не буду об этом.

— А я скажу. Я хочу даже… сказать, — Юлины глаза — неимоверной четкости, взлетающие с лица; неумелые злые иглы из сини, — Что хотите, то и думайте, мне пофиг… А мне пон-ра-ви-лось их убивать. Когда они дёргаются… сдыхают… Я не жалею, что их убила. Я бы всех их поубивала!.. ублюдков… вурдов… ненав-вижу!.. тв-вари!.. как они могут!..

Искрошились слабые иголки, засорили синь. Беспомощно задёргались губы, гладкий лоб прочеркнулся больной складкой. Она тоже готова была к рыданьям.

— Хватит, Юля, хватит, забыла! Все всё забыли! Всё уже далеко! И не вернётся. Я обещаю вам! — повысил голос Рамин, напряг взгляд, словно стаскивал взглядом с девочек прозрачную, удушливую плёнку наважденья, — Вы возвращаетесь в себя. В себя. Становитесь прежними. Спокойными. Мы с вами преодолеем. Вот увидите. У нас есть кое-что для этого.

* * *

На младших курсах мединститута студент Рамин Халметов иногда развлекался с товарищами следующим образом. Весёлая и любознательная компания выгуливала на какую-нибудь окраинную, одноэтажную улочку города, изобилующую дворовыми собаками. Все свидетели эксперимента, кроме Рамина, скидывались по пятёрке — это был призовой фонд.

Вначале запускался «раздражитель»: один из ребят проходил вдоль дворов, мимо заборов, в основном, штакетных, выкрашенных в зелёно-салатный оптимизм; он шел, бодро насвистывая или перекликаясь с приятелями, постукивая палочкой по воротам, дёргая нижние ветки деревьев, словом, производя достаточное, в разумных пределах, количество шума. Дворовые собаки, соответственно с его движеньем, включались в обширный, вдохновенный, разнотональный брёх.

После чего вся компания для чистоты эксперимента группировалась на середине улице, в отдаленьи от псового обзора-обнюха, а вдоль дворов шёл Рамин. Он шагал молча, медленно, но свободно, останавливался, трогал ворота, иногда вставал на деревянные лавки и наклонялся над забором. Обстановки дворов, людей он совершенно не видел; его немигающий взгляд сосредотачивался только на изумлённых собачьих рожах. Племя четвероногих стражей порядка — от мелких, суетливых шавок, до медвежеподобных, неповоротливых чудищ — безмолвствовало. Круглые разнокалиберные глаза пялились на него в благоговейном трансе.

Если бы хоть одна собака перед Рамином загавкала, спор был бы проигран; таково было его собственное условие. Он проиграл всего один раз, когда имел глупость выпить до начала эксперимента бутылку пива.

После завершения эксперимента вся компания направлялась в ближайший пивной бар и честно прогуливала призовой фонд, зачастую одним фондом не ограничившись.

* * *

Я. Человек. Неслабейший из человеков. Законное на земле существо. Среди других законных существ. И несуществ. Я — то, что думаю про себя. То, что я вижу, слышу, чувствую. Я — в себе. И я — вокруг себя. Я плавно впадаю в мир, а мир плавно впадает в меня. Всё просто. Если согласиться со всем по первому, истинному приятью. Истинное приятье — моё приятье — детство. Детство — для соизмеренья и пониманья. Себя. Остального. Которое не менее важно и не более важно, чем я. Всё на свете можно понять, со всем можно общаться. С живым — напрямую: взглядом и словом. С неживым — через мысль, спокойное мечтательное желанье. Неживое — это тоже живое. Только очень медленное. Очень-очень…

Примерно так: детские ощущенья маленького Рамина. Он был подвижным, но сосредоточенным мальчиком. Он занимался молчаливыми гляделками или разговаривал с собаками, с кошками, с лошадьми… Собаки изредка возражали и пытались доказать свою правоту. Кошки возражали чаще собак, но ничего не доказывали, им достаточно было знать, что правы они. Лошади, в случае несогласия, просто предлагали подумать над тем, что ты сказал. Свои манеры общения были у коров, ишаков и верблюдов, у коз и овец, у кур и гусей, у пауков и муравьёв…

Летний день в Средней Азии жарок и долог, у шустрого смоляноглазого мальчишки хватало времени пообщаться со многими и осмыслить многое в своём неколебимо правильном, гармонично полезном мире.

Мальчишка вырастал, и будоражился, раздвигался во все стороны его плавный мир, делался резче и неочевидней; абрисы гармоничности странно путались и рвались; навалы сложностей, парадоксов и недосмыслов способны были ошарашить чувствительную натуру. Не ошарашили. Потому как, при всей своей своевольной огромности, взрослеющий мир Рамина сбалансирован был на заветном стержне — на неукосненьи того, что всё в нём можно понять. Всё доступно проникновенью. Если выстремить и нацелить себя.

Он, как никто, умел концентрировать свою личностную энергетику на проникновенье. Ему удавались маленькие чудеса.

Для него не существовало незнакомых и опасных собак. Злые и добрые, мелкие и огромные, цепные и свободные — все собаки сразу же признавали его над ними странную власть; относились к нему ни панибратски, ни с елейным обожаньем, но настороженно, недоумённо, почтительно. Он не был для них другом, он был повелителем, который может сделать всё, но не сделает этого.

В отрочестве ему не посчастливилось поучаствовать ни в одной полноценной уличной драке, хотя дралась меж собой пацаньва городской окраины регулярно и серьёзно, а Рамин был неробок, компанеен и азартен. Просто любая драка, стоило Рамину в неё ввязаться, начинала как-то потухать, делаться вялой, неинтересной, агрессивность соперников падала до нуля (сам Рамин никогда не был и не умел быть агрессивным, а принимал участие в потасовках исключительно ради поддержки товарищей). В итоге, опять возникали переговоры, нудно выяснялись причины стычки, причины почему-то признавались обеими сторонами «фуфлом на морозе», и соперники расходились с чувством испорченного праздника.

В юности у него было много необязательных приятелей и ни одного постоянного друга. Медленно, нелегко он начинал осознавать, почему. Феномен проникновенья был в нём более бедой, чем благом.

Невидимая, нечувствуемая сила способна была без нужды излучиться из тёмных, тенистых глаз Рамина, раздвинуть психо-запреты, эфемеро-заграды, преодолеть сокровенья чужого «я» и прикоснуться к чужой, охраняемой сути. И человек мог во внезапном порыве рассказать ему то, что ни за что не рассказал бы самым близким людям, мог поделиться мыслями, которых стыдился даже пред собою. Мог. Чтобы потом жестоко пожалеть об этом и избегать в дальнейшем с ним дружеских встреч и общих дел.

Позже, уже на старших курсах медицинского (специализацией, конечно же, была избрана психиатрия), он научился управлять своим хлопотным даром. Никакие апробированные методы, никакой самогипноз, никакая аутогеника здесь не помогали; он сам долгим и слепым наитием выработал приёмы, позволяющие надёжно блокировать в глубине сознанья источник своих странных энергопосылов. Он научился использовать их благоцельно и аккуратно, только тогда, когда требовали обстоятельства. Обстоятельств таких в практической работе психиатра было, хоть отбавляй.

6. Лора

Плоский дождистый вздор плетётся за окнами. Словно не май на дворе, а октябрь. На рельсах какие-то ремонтные работы. Ненастные люди в грязно-оранжевых жилетках, с ломами и огромными гаечными ключами. Электричка едет медленно, не как всегда, подолгу стоит на остановках. Будто хочет дать ей ещё несколько лишних минут, чтобы…

Что, чтобы? Ничего не чтобы! Всё плохо, всё очень несправедливо. Всё правильно. И пускай, и хватит уже… из пустого в порожнее… Решено. Её решение. Единственное решение, она сама его приняла, без вмешательства других: близких и дальних. Которым, всем до единого, на неё наплевать. Ну и плюйте. Ей тоже на всех наплевать. Она ещё молодая, у неё вся жизнь впереди. Ей только бы вырваться в эту жизнь. Забыть бы…

Через одну — её станция.

Ребёнок тихонько захныкал из своего одеяльного кокона. Проголодался. Хорошо, что вагон малолюден, на её сиденье и на соседних сиденьях никого нет. Можно спокойно покормить. Пока малыш сосал грудь, Лора изо всех сил старалась не смотреть на его розовое личико, не отдаться своим ощущениям. Мокрая лесополоса за нечистым окном — на это, на это пялиться; скрип пожилого вагона и стук колёс — вот этим заляпывать слух…

Малыш насытился, удовлетворённо почмокал губками, намереваясь ещё поспать. — Сейчас, сейчас… человечек.

Лора развернула его, сменила подгузник. С особой тщательностью запеленала вновь. Достала из сумки, расстелила на дощатом сиденье толстый шерстяной свитер, уложила ребёнка. Подоткнув рукава свитера, соорудила у подстилки бортик: «чтоб, не дай Бог…». Накрыла сверху маленьким пледом: «потеплей тебе будет». Пристроила сбоку пластиковый пакет; в пакете молоко в бутылочке с соской, пачка подгузников, ползунки, распашонки: «на первое время хватит тебе». Оглянулась. Вагон почти пуст. Безвнятные, дремлющие люди. «Всем всё по-фигу. Всем…».

За окном её станция. Сырая платформа медленно замирает. Лора поспешно идёт к выходу, сшагивает на щербатый асфальт. Всё…

Резиновый стук сдвинувшихся дверей. Склочный взвыв — сигнал отправления. Вереница вагонных окон перед глазами. Пустые, ещё напряжённые, ещё чуть слышно постанывающие рельсы под платформой. Сизая сталь мелко кропится дождём — успокаивается. Всё!..

Можно было до посёлка доехать автобусом. Она не стала ждать и пошла пешком. Семь километров по пустой дороге, расквашенной проливными дождями, под холодными каплями без зонта, мимо тусклых полей и оврагов. Именно то, что ей нужно сейчас.

Куда торопиться-то? Кто там сильно ждёт её?

Заболоченные неизбывным похмельем глаза отца: «А… ну что ж… приехала и приехала. Как оно там? А тута у нас видишь, как…».

Бдительный взгляд мачехи — рыхлой, задастой кобылицы, возрастом не намного старше Лоры, неторопливой, но хваткой, умело и намертво пристегнувшейся к овдовевшему отцу, к его добротному дому и ещё неслабому хозяйству: «Ты к нам на выходные, да? Ах, до завтра только? Славненько. Ну и как там дела у тебя в городе?»

Кому-то на этом серо-буром свете нужны её дела? В фабричной общаге, что ли, кому нужны её дела? Тем более, такое дело, как ребёнок. Как ей там жить с ним, в комнате с двумя соседками, прятать под кроватью от коменданта? Привезти его сюда? Можно представить, как его встретили бы… родственнички.

Надо было раньше, намного раньше… думать. Знала же… что всё получиться так. Знала… не верила. Надеялась. На что надеялась, дура?! Каких чудес ожидала? От кого чудес?!

Потому — правильно всё. Пусть едет человечек. До Еламенска — чуть больше часа; он поспит пока. Его обязательно увидят пассажиры, в крайнем случае, контролёры, машинисты, уборщики вагонов… Обязательно отнесут дежурному по станции, а там — в милицию; а оттуда, конечно — в дом малютки какой-нибудь. И никто не будет о ней знать, никаких там казённых слов, взглядов, бумажных волокит… А потом, со временем, найдутся ему приличные родители. Не такие, как она. Для такого чудесного мальчишки, чтоб не нашлось родителей!..

А она… заставит себя забыть. Нет у ней выхода. Она заберёт у отца кое-что из своих вещей и сделает всем большое «пока». Завтра же пойдёт на фабрику и напишет заявление о расчёте. И всё!

Уедет далеко-далеко, на восток, в город на берегу океана. Просто… хочется на берег океана. Начнёт там новую жизнь. Уже умную, уже взрослую новую жизнь. Она молодая и сильная. «Забудешь-забудешь, куда ты денешься. За-бу-дешь! Слышишь, ты!»

* * *

Заснуть она так и не смогла. Лишь слегка задремала под утро. И из этой маревной дрёмы вдруг одним рывком её выдрала оглушительная, ознобная сила. Она подскочила на диване, потерянно огляделась. Плач… Откуда-то горький плач. Плакал её малыш. Он был один. Ему было темно и страшно, он звал маму, а она не приходила. Он был голоден… он замерзал… он ничего не мог… он не умел жить без мамы…

Лора судорожно вцепилась пальцами в свои плечи, царапая их ногтями: может, хоть эта мелкая боль чуть-чуть приостановит поднимающуюся от живота к горлу волну истошной тоски и отчаяния. Что натворила она? Как могла?! Кто она теперь?!.

Через несколько минут, впопыхах одевшись, она уже бежала через посёлок, по тёмной дороге, к станции. Сердце прыгало меж ребёр, ушибалось о них. В грудях тяжело свербело, сгорало, просилось наружу предназначенное ему молоко. Семь километров. Первая электричка… любой поезд до Еламенска…

* * *

— Та-ак… спокойненько, девушка, спокойненько… ну-ка, ну-ка, давайте-ка сюда, потихонечку, на стульчик… вот, попейте водички… нашатыря дать понюхать? Нет? Уже лучше? Вот и хорошо. Только обмороков нам не хватало. Давайте-ка дышим, успокаиваемся и осмысливаем факты.

Короткие волосы дежурного лейтенанта были абрикосово рыжи, уши излишне оттопырены, а под глазами красовались крупные веснушки. Одну веснушку угораздило даже вскарабкаться сбоку на нос. Эти обстоятельства, а так же чрезмерная его моложавость и некоторая угловатость движений слегка убавляли общий визуальный респект лейтенантских погон.

— А факты таковы. Только не нервничайте, пожалуйста. Никакого новорожденного — ни мальчика, ни девочки, ни вчера, ни сегодня, ни из электричек, ни из поездов — к нам не поступало.

— К-как же так?.. — подбородок у Лоры продолжал мелко дрожать, ей никак не удавалось с ним справиться, — Как же его м-могли… не заметить?..

— Де-вуш-ка! Вы хорошо понимаете, что я говорю? Выпейте ещё воды, хотя — дайте-ка стакан, я вам валерьянки накапаю, — Так вот, его не могли не заметить. Вы же были у начальника станции, и я при вас ему звонил. Была опрошена бригада, производившая уборку вагонов вчерашней шестичасовой электрички. Никто не находил никакого ребёнка. Если бы кто нашёл — обслуживающий персонал, или пассажиры, или машинисты — его обязательно принесли бы в вокзальное отделение милиции. То есть — к нам.

— Я н-ничего не понимаю… — тихонько плакала Лора.

Лейтенант отличался терпеливостью и сердобольем. К тому же неплохо владел дедуктивным анализом.

— Предположим самую нелогичную и маловероятную версию. Ребёнка нашёл какой-нибудь пассажир и отнёс не к нам, а в любое другое отделение милиции нашего города. Например, по месту своего жительства. Но я, опять же, при вас звонил дежурному городского и дежурному районного управлений. У них — абсолютно вся оперативная информация. Не зафиксировано ничего подобного. Вот. Что ещё можно предположить? Ребёнка принесли в какое-нибудь медицинское учреждение? Об этих случаях всегда немедленно сообщается в милицию.

— Что же м-мне делать?.. — непослушными губами прошептала Лора.

Лейтенант, несмотря на молодость, был проницателен и педагогичен.

— Ребёнок вашей сестры не мог исчезнуть бесследно. Скажите, это действительно ребёнок вашей сестры?

— Да… — вздрогнула Лора, — Сестры… к-конечно.

— И сестра действительно не смогла к нам прийти?

— Д-да, не смогла. Я уже… вам… — пробормотала Лора, глядя на свои мокрые, запачканные дорожной грязью туфли, — Сестра почувствовала головокружение. Вышла на остановке, на секунду, вдохнуть свежего воздуха. А двери вдруг захлопнулись, и электричка уехала… с ребёнком. Ей стало совсем плохо, и она лежит… дома…

— Где дом?

— П-посёлок Котомак.

— Мнд, — покачал головой лейтенант, — Версийка, однако.

Лоре было не до лейтенантских сомнений.

— Что же мне… т-теперь?..

Лейтенант складом характера тяготел к конструктивному оптимизму.

— Если всё было так, как вы рассказали… Если так… Ребёнок не мог исчезнуть. Возможно, его подобрали на предыдущей станции, отнесли в местное отделение милиции или в больницу. Возможно, информация ещё не поступила в управление. Хотя… Чисто теоретически. А вам? Езжайте по станциям. Выясняйте, расспрашивайте людей. Мы тоже будем искать. Нате бумагу, ручку, садитесь, пишите.

— Что писать? — не поняла Лора.

— Как что? Заявление. И подробное описание случившегося. Подробное и достоверное.

* * *

Это тогда… тогда электричка задержалась из-за ремонтных работ на путях. Тогда. А сегодня, наверное, ремонтных работ не было, и электричка приехала в срок. Так же. Такая же. Та же… Зелёный, членистый, плоскорылый змей неспешно подкрался к платформе и расхлестнул все свои прорехи дверей. С десяток человек выпрыснулось из змеева чрева и направилось вдоль платформы, каждый в свою дальнейшую жизнь.

Она ехала тогда… в предпоследнем вагоне? Да, предпоследний.

Вот он, предпоследний. Тот же самый? А в нём… там, рядом с выходом, она сидела. А малыш лежал на скамейке — накормленный, согретый, и сладко посапывал. А может… а вдруг…

Лора, потеряв контроль над своим здравым смыслом, быстро шагнула в тамбур, через стекло внутренней двери заглянула в вагон. Народу было больше, чем тогда. На том, на бывшем их месте сидели два грузных, кожаных мужика и играли в карты. Напротив них, спиной к выходу — парень: вихрастая голова, схваченная наушниками, слегка покачивалась в лад своей музыке.

Лора едва успела выскочить мимо сходящихся дверей назад, на платформу. Коварный змей торжественно взвыл и рванул вперёд, словно за кем в погоню.

Лора продолжала бесцельно стоять на пупырчатом асфальте, слушая стук удаляющихся колес. Вдоль путей погуливал не резкий, но настуженный ветерок.

Дежурная по станции в синей форменной куртке, вышедшая отмахнуть жезлом стартующей электричке кругло-белое «добро», заметила Лору и направилась к ней. Дежурная была дородна, розоволица и пышноброва, с родинкой на щеке и тёмными необильными волосками над верхней губой. Её звали Аглая. Они пять дней уже, как сознакомлены были Лориной печалью.

— Прыгать в вагоны, выскакивать на ходу не надо; зачем? Что? Никаких результатов?

Лора покачала головой.

— Присядем на минутку, — кивнула Аглая на пустую, скамейку, — Успокойся. Приди в себя. Расскажи, где была, что ли. Для успокойства.

— В Еламенске, где же… — сквозь жёсткий комок в горле сказала Лора, — Снова в милициях: в вокзальной, городской… В горбольнице опять была. Людей на вокзале спрашивала. Потом назад поехала. В Лёдном выходила… в Светанке…

— С утра до ночи так и мотаешься? Который день уже?

— Шестой.

— Да, деваха! — вздохнула всей своей обширной грудью Аглая, — Не позавидуешь тебе. Ты в зеркало-то себя видела? На кого стала похожа.

— Мне всё равно… на кого я похожа. Мне только…

— Слушай сюда. Зацепила ты меня своим лихом. Жалко мне тебя. Хотя, по правде, жалеть тебя, вроде как, не за что. Я тебе злые, может, слова скажу. Но честные. И от души. Хочешь?

— Мне всё равно.

— Нормальному человеку не может быть всё равно.

— Значит, я уже…

— Не дури. Любую беду нужно уметь переживать.

— А зачем… её переживать?

— Ты из головы выбрось этот вздор. И не сбивай меня. Что скажу… Раз не объявился твой пацан за шесть дней, похоже, что уже не объявится.

— Как это!? — задохнулась Лора, — Куда же он?..

— Надо полагать, тот, кто нашёл его — себе оставил.

— Не понимаю. Разве можно… такое?

— В наше время всё можно. Ну например, проездом ехала какая-то женщина. Пересела в Еламенске на другую электричку или автобус и — ищи-свищи. Кто знает, где она живёт? Ребёнок только что из роддома. В каком-нибудь роддоме, в какой-нибудь больнице достала новую справку о рождении на своё имя. Может, знакомство есть, может, заплатила кому надо сколько надо. И всё. Её ребёнок. Вполне допустимо. Что ещё? Говорят, есть специальные наёмники, которые похищают детей для продажи за границу.

— Как, за границу?! — в ужасе встрепенулась Лора.

— Угомонись. Откуда в нашем захолустье взяться этим наёмникам? Никак невозможно. Так что, принимаем первый вариант. И я тебе прямо говорю. Если женщина решается присвоить найдённого ничейного ребёнка — значит, он ей очень нужен. Значит, вероятно, она не в состоянии иметь собственных детей; значит, она хочет и, главное, может заботиться о нём и стать ему хорошей матерью.

— А я? — изумилась Лора, — Я — его мать!

— Не обижайся, деваха; ты, к сожалению, хочешь, но не можешь. Ни жилья у тебя приличного, ни времени с ним заниматься, ни помощи, ни от кого. Ты же сама рассказывала. Зачем тебе мыкаться и его мыкать? Ты ещё не успела привязаться к нему. Всё забудется, отгорит. Будет у тебя другая жизнь, будет муж, будут дети…

— До свиданья, — Лора поднялась со скамейки.

Подбородок у неё опять начал дрожать так, что стали постукивать зубы, — Вы говорите… страшные вещи. Я не могу без него. А вдруг… всё не так? А вдруг ему… плохо? А вдруг он у злых людей? Я… как мне… Я не могу без него…

— Ладно, бедолага, — вздохнула дежурная, — Иди уже домой. Тебе выспаться надо. Иди. Тебе далеко добираться.

Они пошли в разные стороны по платформе. Спускаясь по бетонным корявым ступенькам, Лора услыхала в рельсах гул и колесный постук приближающегося поезда. Остановилась. Во внезапном зачарованьи уставилась на серебристые рельсы… красивые, звонкие, живые рельсы… два бесконечных, упругих, блестящих, восхитительных существа… совсем рядом, в двух шагах… такие загадочные… заманчивые…

— Эй, чего встала?! — расколдовал её сердитый зычный голос дежурной. Аглая издалека погрозила ей пальцем, — А ну-ка, без глупостей! Давай домой топай, сейчас твой автобус подойдёт. Домой, деваха. Поспать тебе… Утро вечера мудренее.

— Домой… Где же у меня дом, интересно? — шепотом удивилась Лора.

7. Лита Дванова

— Правильно сделала, что рассказала. Не сомневайся. Тебе сколько лет?

— Двадцать два.

— А мне двадцать девять. Не такая большая разница. Чтобы понять друг друга. Я тоже женщина.

— Вы замужем?

— Была. Недолго.

— А дети у вас есть?

— Нет… ещё.

— Надо же, — смутно усмехнулась Лора, — Совпаденье. Только у вас — ещё. А у меня — уже… Смешно, да?

— Тебе помощь нужна. Я могу тебе помочь. Ты для этого пришла в клинику.

— Зачем я пришла? Знакомая одна насоветовала. Ей делать ни черта на своей станции, она газеты читает. И вычитала объявление про вашу клинику. Знаете… я пришла, чтобы вы мне что-нибудь сделали. Укол какой-нибудь… А? Чтобы забыть. Насовсем. Забыть… Ведь наверное, имеются какие-нибудь такие уколы? А? Или методы какие-то. Гипноз. Чтобы стереть память. Часть памяти. Я серьёзно. Я заплачу. Сколько скажете. У меня есть…

— Забывательные уколы мы не делаем. А гипноз наш не стирает память. Он её лечит. Медленно.

— Медленно не хочу. Значит, зря пришла.

— Послушай меня, Лора. Я могу тебе помочь. И как женщина. И как психотерапевт. Ты не потеряешь память. Но уменьшится твоя боль.

— Моя боль не уменьшится. Она или есть вся, до отказа… вся… вот уже второй месяц… меньше невозможно, а больше некуда. Или нет её вовсе. Я уже не могу… не выдерживаю. Или ваш укол… Или… чтобы вообще… ничего. Раз — навсегда. Просто и надёжно. Мне… одно из двух. Чтобы выбрать, пришла к вам. Вижу, что зря. Нечего выбирать.

Лита всматривалась в сидящую перед ней молодую, тёмноволосую, бледную женщину: глаза, увеличенные, усветлённые отстоявшимся страданьем; подвинутые к переносице, уже в привычке долгого напряженья, дуги бровей; сизоватые тени на щеках и под обветренными губами… Явные и эфемерные следы проступившей изглубока жестокой тоски. Плохой тоски, которая может и впрямь одолеть человека. И слова её, похоже, всерьёз. От боли, от саднящих ожогов этой тоской. Одинокая женская беда. Среди общего безразличия. В лучшем случае, мимоходного сочувствия.

У Литы вдруг защемило, заныло в груди, колючий комок подкатил к горлу, под веки поднялась вскипающая влажная соль…

Она вышла из-за своего врачебного стола, перенесла стул, села рядом с Лорой. Положила руку на вздрогнувшее Лорино плечо.

Нужно было срочно сказать что-то очень сильное, очень достоверное, очень уютно-покойное. Нужно было применить психологический приём потоньше, поделикатней, поэффективней для скорой помощи обожжённому тоской человеку. Не искала она слов и не вспоминала приёмов. Потому что единственное было необходимо: просто молча сидеть рядом, с мокрыми глазами и некрасиво покривленными губами, молча сидеть и чувствовать внутри себя маленькую часть усмиряемой боли, перешедшую к тебе от болящего человека; а значит, болящему человеку рядом с тобой сделалось чуть-чуть легче. Они долго сидели так. Потом Лора поднялась. Шмыгнула носом, смущённо улыбнулась.

— Я тебя отвлекаю, наверное? Тебе работать надо. Я пойду, а?

— Завтра приходи. Пожалуйста, — у Литы невольно вышел такой же «шмыг» и улыбка, — Подольше поговорим. Я тебе расскажу кое о чём. Тебе поможет…

* * *

Мама, тётя Таня и семилетняя Лита ехали на поезде из своего из родного города Каначева отдыхать к морю. На берегу моря жила тётитанина мама, у которой они собирались остановиться. Лита ещё не видела моря и на поезде так далеко никогда не ездила. Поэтому она радовалась непрерывно: с восхищеньем смотрела в окно на бегущий назад разноцветный мир, выскакивала из купе в коридор понаблюдать за другими пассажирами, приставала к маме и тёте Тане со всевозможными расспросами.

Утром поезд подъезжал к какому-то небольшому городу. Мама, тётя Таня и Лита заканчивали свой завтрак и допивали чай. С верхней полки слез четвёртый обитатель купе — незнакомый попутчик, подсевший к ним ночью: крупный мужчина с квадратным лицом и большими волосатыми руками. Одет он был в жёлтую футболку и спортивные брюки с красными зигзагами. С собою у него была лишь кожаная сумка на ремне. Ему в этом городе надо было выходить, проводница в ослепительно белой рубашке уже заглянула в купе и вручила ему билет.

Незнакомый попутчик сидел около выхода и с удовольствием рассказывал, какой замечательный этот город, в который они въезжали, и в котором он жил.

— А вон та церковь на холме стоит уже двести лет. Её построил купец и промышленник Иван Никодимов — человек знаменитый в нашем городе. По сути, благодаря его капиталам и его энергичной деятельности, наш город и начал по-настоящему развиваться. Посмотрите, какая у неё изысканная архитектура? Как необычно отделан её купол!

Мама, тётя Таня и Лита, мало, что понимающая в архитектуре, прильнули к окну, чтобы получше разглядеть прославленную церковь.

Поезд уже тормозил перед вокзалом.

— О других достопримечательностях рассказать не смогу, потому как я, слава Богу, приехал, — торжественно произнёс незнакомый попутчик, поднимаясь и покидая купе, — Счастливого пути вам и всяческих успехов.

Через отодвинутую дверь видны были шагающие к выходу пассажиры: кто с вещами, которые тоже приехали; кто без вещей, которые просто хотели размяться и подышать свежим воздухом.

— Довольно приятный, культурный молодой человек, — сказала тётя Таня.

— Да, — согласилась мама, — Хотя на вид и не кажется таковым.

Лита озабоченно смотрела на открытую дверь. Потом соскочила на пол и направилась в коридор.

— Ты куда? — строго окликнула её мама, — Не вздумай пойти в тамбур.

— Не, мам, я тут, в коридоре.

Лита отошла в сторону, подальше от своего купе. Коридор был почти пуст, многие двери в купе прикрыты.

Она оттянула прижатое пружиной к стене плоское сиденье, вскарабкалась на него, сдвинулась к окну, опершись одной ногой на сиденье, а другой — на подоконный лакированный брус; высунула голову наружу над опущенной рамой. Внимательно разглядывала людей, проходящих по перрону. Ждала. Ждать почему-то пришлось долго, и стоять так было неудобно. Тепловоз уже прогудел, объявляя отправление.

Лита огорчённо вздохнула, намереваясь вернуть свою голову в вагон и слезть на пол, как вдруг увидела его. Незнакомого попутчика в жёлтой футболке, со своей кожаной сумкой. Он неторопливо, вразвалочку шёл мимо окна.

У Литы заколотилось сердце и слегка зазвенело в голове.

— Постойте! — крикнула она.

Незнакомый попутчик поднял квадратное лицо, удивлённо хмыкнул, узнав Литу, весело махнул ей ладонью.

— Привет, чадо. Бай-бай…

— Постойте!

— Чего? — строго спросил он.

Лита вцепилась взглядом в его серый взгляд и сказала медленно, негромко.

— Пожалуйста. Верните. Кошелёк.

— Чего-о?! — сузились и без того маленькие глаза и округлились рыхлые губы.

— Кошелёк, — ещё медленней повторила Лита, — Вы вытащили его из сумки у тёти Тани. Пока она смотрела в окно на церковь. Там её деньги. Верните. Пожалуйста.

Поезд плавно тронулся, перрон чуть заметно сдвинулся назад.

— Тебе показалось. Девочка. Показалось, — злым шёпотом сказал незнакомый попутчик, и глаза у него стали злыми.

Лита продолжала держать его взгляд в своём взгляде, в висках у неё звонко и слегка больно стучали красные острые молоточки. Она почему-то знала, что он не вырвет свой взгляд, пока она так смотрит.

— Кошелёк. Верните. Пожалуйста. Кошелёк. Верните. Пожалуйста. Кошелёк…

Перрон отодвигался уже быстрее. Поезд постепенно прибавлял ход.

Незнакомый попутчик повернулся и вдруг сделал шаг за поездом. Второй шаг… На лице его появилось неуклюжее изумленье, растерянность.

— Кошелёк!.. Пожалуйста!..

Рубиновый звон молоточков в висках у Литы делался всё сильней и опасней.

Незнакомый попутчик болезненно смял губы, дёрнул головой, но голову опустить не смог. Он вытащил из кармана брюк бежевый кошелёк и кинул его в раскрытое окно; кошелёк пролетел рядом с Литиным ухом, ударился о стенку купе, грузно шлёпнулся на пол.

Лита резко, с неприятным усильем, зажмурила глаза, распрямилась и тоже спрыгнула на пол. Сиденье громко отхлопнулось.

За окном мелькали пёстрые дома и деревья. Поезд набирал скорость. По коридору проходили пассажиры, стараясь не задеть маленькую взъерошенную девочку. Молоточки у Литы в голове стали тускнеть, удаляться. Она подняла кошелёк, засунула его за футболку, под мышку, чтобы незаметно пронести в купе и, улучив момент, тихонько положить в тётитанину сумку.

Лишь оторвавшимся мелким лепестком сознанья она вернулась на миг на перрон, к незнакомому попутчику…

Рослый мужчина неподвижно стоял, уставясь на на уменьшающийся вдали, уже игрушечный последний вагон. Лицо его было деревянисто от страха-недоуменья.

* * *

На третьем месяце работы в клинике «Надежда» Лита Дванова получила повод для душевных смут. Она уже перезнакомилась со всеми и сошлась со многими; работа, психологическая обстановка, взаимоотношения сотрудников — всё было просто и приятно; она чувствовала, что и сама пришлась всем по нраву.

На врачебных планёрках Эдуард Арсеньевич Невелов результаты её работы комментировал кратко, без взысков-похвал — новичок, всё-таки — но смотрел на неё благосклонно и затяжно. Эта затяжность-благосклонность не осталась незамеченной.

— А почему нет? — таинственно улыбаясь, в доверительной беседе сказала Нинель Филипповна, врач, чей кабинет соседствовал с кабинетом Литы, с которой она общалась чаще, чем с другими; сорокапятилетняя, слегка располневшая и подтаявшая, волоокая «цирцея», подуставшая от своей былой неотразимости, нажившая, благодаря оной, двоих детей от мужа бывшего и двоих от настоящего — известного тренера по дзюдо, — Я старше тебя в полтора раза и в чём-в чём, а в устройстве мужиков разобралась до последнего винтика. Эдуард Арсеньич — человек и мужик, каких почти не бывает на свете. Мне лично он оч-чень симпатичен. Если бы не мой «бизон»… Короче, на тебя он западает, медленно, но верно.

— «Западает». Что за слово такое… — поморщилась Лита.

— Не в словах суть. В обстоятельствах. В человеке. Про душевные качества Эдуарда Арсеньича говорить нечего, ты сама их прекрасно чувствуешь. Нравишься ты ему. И нравится он тебе… Уже-уже нравится — не надо делать лицо. Он давным-давно разведён, жена — за другим мужем. Сын взрослый. Живёт за границей. Никого нет у него, знаю, что говорю. Ты тоже, как я понимаю, свободна. Кончать пора со свободой. Чем вы не пара? Да, конечно, ему пятьдесят четыре. Да двадцать пять лет меж вами. Причина? Двадцать пять — тьфу! Если есть у людей чувства. Думай. Туши сомненья. Вы — друг для друга! Попомнишь меня.

Всё меж ними складывалось очень медленно, очень невнятно и непросто. Потому что для Невелова двадцать пять было совсем не «тьфу».

Как-то он случайно встретил её в городе. Наступал вечер вослед жаркому летнему дню. Проходя по людному проспекту, он решил заглянуть в маленький закуток-павильончик, утолить жажду стаканом минералки. Павильончик был отгорожен от уличной суматохи ярким пластиковым навесом и свисающей с навеса гирляндовой пеленой бамбуковых цветных столбиков, нанизанных на капроновые шнуры. Гирлянды покачивались от ветерка, столбики тихонько постукивали друг о друга. Через утлые зазоры Невелов разглядел в павильоне её. Он подошёл ближе, чуть-чуть расширил зазор.

Лита сидела за столиком боком и прихлёбывала что-то прохладительное из стакана. Народу в павильоне было немало, но её столик был пуст. Случайно или по её флюидному нехотенью никто рядом с ней не садился. Она не замечала его за плотной бамбуковой мишурой, а он в узких просветах её видел прекрасно, совсем близко, с лица. Смотрел, завораживаясь, волнуясь…

Почти незнакомая женщина. Ровная матовость лица в контрасте волос: обрушенной на плечи волны тёмнокаштана, подожжённого медью. Дерзко поднятый подбородок; и шея — тонкая, сильная; и нежная явь этой силы и уязвимости: он почти невиден отсюда, но он есть — пульсик над ключицей, маленькое биенье под кожей живой крови.

Неутомимая кровь — вмещенье странного духа, непокоя; чуткая энергия — женское существо, властно заполнившее женское тело. Великолепное женское тело: ничего недостаточного, ничего чересчурного. Нежданный раздор-раздвойство: гибкость, изыск, игра недалеко ещё отошедшей юности; густая, томительная магия полносильного и полнострастного наступающего тридцатилетья.

Да, свет юности в женщине бросок и силён, но тридцатилетье сильнее, оттого что глаза её уже не безмятежно юны. Оттого что глаза её — глаза психиатра, психолога, не единожды впускавшие в себя мрачные беды и надрывы чьих-то изувеченных душ. Оттого, быть может, пригас в них юный наив, и сделались они более тёмными, более глубокими, более пронзительными, чем должно им быть. Издержки непустячной профессии…

Поначалу Невелов хотел войти в павильон, поздороваться, поговорить с ней, хотя б перекинуться несколькими бодрыми фразами. Но отчего-то передумал, прошёл мимо входа, двинулся дальше по проспекту к станции метро. Бесцельно остановился возле журнального киоска, стал разглядывать крикливо глянцевые обложки, сердясь на себя за то, что передумал. В это время она подошла сзади.

— Здравствуйте, Эдуард Арсеньич! Ну конечно же!.. А мне вдруг померещилось, что вы где-то поблизости. Вот чудеса!

— Рад видеть тебя, Лита! — слегка смущённо улыбнулся Невелов. «Померещилось»… — подумал, — Наверное, увидела, как я на неё пялился из-за чертовых бамбуковых побрякушек».

Они забыли о всех своих делах и прогуляли по городу весь вечер, не замечая ни города, ни вечера. Разговоры их были легки, отвлечённы, азартны, бесполезны — на все темы, кроме одной. Они поели мороженого в кафе, выпили по полфужера сухого вина, затем пешком дошли до дома Литы. Она чинно-благородно держала его под руку.

— Образцово-показательный отец с умницей дочерью, — оценил себя Невелов.

— Возвращаются домой из публичной библиотеки. Но, мне кажется, мы не о том, Эдуард Арсеньич.

— Да… не о том.

— Так, может быть… пора уже?.. о том.

— Мн. Случайно у нас сегодня получился такой вечер… Лита. Возможно, больше и не получится…

— А возможно, и получится. А? — с весёлой ехидцей прищурилась она.

— Завтра мы станем уже другими, прежними.

— Это какими прежними? Я и завтра буду собой.

— Ладно, что-то я опять… не о том. Я очень рад, что тебя встретил сегодня. Вообще, рад, что… знаю тебя. Ты очень хоро… Ты — изумительная женщина. Я очень хочу, чтобы ты стала счастливой, во всём… Во всём. Тебе нужно…

— Стоп! Эдуард Арсеньич, вы сегодня почему-то всё время — мимо. Давайте-ка, я скажу. А вы не перебивайте. Только после того, как скажу, я сразу убегу домой. Хорошо? Чтоб всё не испортить.

Эдуард Арсеньевич давнько не видел вблизи, в темноте, женских глаз, взведённых на полную боевую мощь, поэтому с непривычки ощутил лёгкую слабость в коленях.

— Так вот. Вы — никакой не отец, я никакая ни дочь, даже для посторонних прохожих. Вы — мужчина. Я — женщина. Я не вчера родилась, мне уже предостаточно лет, чтобы не ошибиться. Я много ошибалась в людях. Я даже замуж успела выскочить… и развестись успела — было ослепленье на целый год, слава Богу, прошло. И мужчинам многим я нравилась и нравлюсь. А были — которые любили меня… не шутя любили. Но такая беда — я не любила их.

Так вот… с вами — совсем не так. Слышите, вы? О мудрый из мудрых, добродетельный из добродетельных! Желающий мне счастья где-нибудь, от себя подальше. Притворяетесь непонятливым, да? Как не стыдно! Так вот, знайте, что я знаю про вас… знаю… про ваши чувства… хоть вы и не желаете мне о них говорить. Деликатнейший из деликатнейших… эх, вы!

Ничего. Я терпеливая. Я подожду, когда вы поймёте всё. Когда вы дочувствуете. Я помогу вам. Я скажу вам… тебе… Что ты — самый необходимый… что ты — самый лучший, самый единственный… мужчина. Для меня. Другого не будет. Я говорю тебе это. Я подожду, когда ты мне это скажешь. Всё! Сегодня всё!

Она придвинулась к нему, быстро поцеловала в растерянные губы средь колкой бороды и усов и через секунду уже бежала, не оборачиваясь, к подъезду.

8. Трое

Невелов пересматривал учётные карточки пациентов. Рамин рассказывал о своей поездке в Рефинов.

— Пещера в полном порядке. Позавчера укрепили решётку на входе. Откидная решётка — прочные петли, арматурные прутья на сварке. Ключи я забрал под расписку: от решётки и от ворот в верхнем огражденьи воронки. Теперь мы можем спокойно планировать свои походы и ни от кого не зависеть.

— Да, это хорошо, — отозвался Невелов, — И хорошо, что никто случайный туда не попадёт.

— Проходили в пещеру. Втроём, втроём, разумеется, — уточнил Рамин, перехватив вопросительный взгляд главврача, — Мы с водителем и представитель местной администрации. Вполне сухо. Ничего подозрительного. Никаких неприятных ощущений. Мрачновато, конечно. Оставили там привезённые фонари с аккумуляторами и раскладные стулья. Всё остальное будем брать с собой.

Рамин рассказывал о своих дискуссиях с руководителями посёлка Рефинов по поводу заключения договора об использовании воронки, находящихся там каменных глыб и, в особенности, пещеры для лечебных психотерапевтических сеансов клиники «Надежда».

Лита слушала рассеянно. Она любовалась согдийским бронзовым профилем Рамина.

Черты облика его удивительно соответствовали сущным чертам: горбинка крупного носа — самоцель, напор, вдохновенность; рельеф губ, спадающий штрих горечи — изыски возможных страстей — возможность жёсткого их обузданья; плотный, слегка выдвинутый подбородок — последовательность, взвешенность поступков и мнений; антрацитовый выплеск волос на лоб, тень бровей и ресниц над глазами — неразгадка, непростота человека.

Лита укромно улыбнулась воспоминанью о самой первой их встрече, в первый день её работы в клинике. Это была воистину сильная встреча. Она заметила тогда, как дрогнул уверенный взгляд восточного «паладина», какой-то почти неуловимый разлад скользнул в нём, какой-то вспых-неустой на краю нечаянной томительной пропасти. Не преминул разглядеть и он в густом малахите её глаз подозрительную краткую ярчь, внезапный толчок самочинной сладостной катастрофы-полёта-паденья…

В первую, в самую первую их встречу… А вслед за встречей она узнала, что он уже девять лет, как женат, что жена у него — модельер детской одежды, что зовут её Света, что живут они в трёхкомнатной квартире на улице Магистральной, что двое сыновей-младшекласников у них, что…

Она очень трудно и очень быстро выбралась из своей катастрофовой пропасти, он — из своей. И на ровной, уже неколеблемой тверди, на дружеской приязни они привыкали и привыкли общаться. Воспоминанье о том давно стало для Литы спокойным, красивым сантиментом.

— Ну что ж. Завтра, друзья мои, открытие, так сказать, сезона, — с нотками торжественности заключил Невелов, — Я со своим капитаном, Рамин со своими девчонками и ты, Лита, со своей подопечной. В девять выезжаем на микроавтобусе; водителя надо предупредить. Форма одежды походно-спортивная. Что брать с собой, в принципе, ясно, но еще раз уточним попозже. Ваши пациенты на месте?

— Мои ждут давно, — сказал Рамин.

— Моя тоже пришла, — отозвалась Лита.

— Мой вот-вот появится. Собираем их у меня в кабинете. Будем знакомить и знакомиться. Завтра действуем одной командой.

9. Семеро

— Максимум, полтора часа, — сказал Невелов рыже-усому щекастому здоровяку-водителю микроавтобуса, — Отдыхай, Митя. Но бдительности не теряй. Вперёд, первопроходцы!

Они подошли к краю громадного зелёного блюда, вдавленного в земную поверхность с аккуратностью и фантастической мощью. У блюда было сравнительно небольшое дно и очень пологие ровные склоны. Трава на склонах была как-то особенно плотна и низкоросла, её зелень казалась сочней, чем на остальной равнине. Впечатление совершенства немного портили разбросанные по блюду беспутные клоки серо-зелёного кустарника: дикого шиповника и колючего тёрна.

Утреннее, ещё не знойное солнце спадало с новенькой лазури, зажигая зелёный мир блюда-воронки осмысленной жизнью. Воздух — вкусный, травянисто пахучий, перемешивался тонким ветерком.

Спускаться по склону было легко и приятно: ноги сами шагали, требовалось только не позволить им безответственно побежать. Никаких тропинок не наблюдалось: местные жители не интересовались воронкой, круговое сетчатое ограждение, надо полагать, способствовало тому.

Шли вольной ватагой. Впереди, рядом друг с другом — синички: обе в одинаковых защитных рубашках, чёрных шортах и белых кроссовках: лишь бейсболки на соломенных стрижках, у Эли жёлтая, у Юли бежевая, да небольшая сумка на Элином плече позволяли их различить. Они оглядывались по сторонам остро и настороженно. Им хотелось побыстрей миновать открытый, издалека видимый склон и спуститься вниз, в заросли.

За ними — Лора в лёгкой хлопчатой куртке, в вельветовой панамке, надвинутой на лоб, тоже с сумочкой на плече. Она почти не оглядывалась, окружающие пейзажи её мало интересовали, и никуда не спешила: бесстрастно шла туда, куда почему-то шли все.

Старшая часть группы слегка приотстала: Дроздов — в пятнистой зелёно-бурой футболке от полевой формы; Рамин — в видавших виды джинсах и в клетчатой ковбойке; Лита — в синих брюках, такого же цвета блузке, в белой кепочке на голове; Невелов — в серой ветровке. Дроздов нес на плечах рюкзак с питьевой водой и бутербродным завтраком, Рамин — сумку с походной аптечкой.

Первозданная благодать июльского утра после городских сует подействовала на всех.

— Вот оно, лекарство от болезней, — рассуждал Рамин, оглядывая окрестную идиллию, — Утешенье от всех невзгод. Вот где надо построить новую клинику.

— Со временем, может быть, и построим, — согласился Невелов.

— Обязательно построим, — откликнулась Лита, — Большое, красивое здание. Наверху, чтобы всё было видно. Насадим вокруг сосен.

— Почему сосен? — спросил Рамин.

— К этим ароматам — ещё хвойного, смолистого. Что может быть лучше! Загородный филиал нашей клиники. Нет. Это в городе будет филиал, а тут — главная клиника. Наберём новых сотрудников — умных, душевных людей…

— А меня примете охранником? — усмехнулся Дроздов, 83 Буду душевно охранять, стараться.

— Мы тебя назначим начальником внутреннего режима, — пояснил Невелов, — Будешь контролировать всеобщее настроение. Наличие улыбок на лицах. Нарушителей штрафовать.

— Всё у нас будет хорошо, — заключила Лита, — Эй, девчонки, слышите?! Всё будет хорошо! Выше головы!

Синички охотно покивали. Их настороженность развеивалась солнечным ветерком. Эля сорвала цветок из травы. Юля попыталась бейсболкой поймать бабочку.

Они добрались до дна воронки, до каменных глыб. Зелёный горизонт вокруг поднялся. Голубой купол неба уменьшился и стал более выпуклым. Картина камней, навечно замерших в загадочном беспорядке, вносила уже другие тона в настроенье: неизбежно почтительное «О-о!» перед воплощённой огромностью, тяжестью, бесстрастьем, неодоленьем.

Камни были сизо-серых, буро-каштановых, песчаных цветов: древние базальты, граниты с проблесками кварца и слюды. Теневые бока запятнились мхом. Рядом с ними разрослись жёсткие кусты тёрна, сердито топорщился репейник, трава была выше и беспорядочней, чем на склонах. Между камнями, словно с их разрешения и под их покровительством, росли юные берёзки и клёны. Взрослых деревьев почему-то не было, лишь редкие высохшие стволы; вероятно, по неведомым причинам им не удавалось достичь своей взрослости.

Из-под ног прыскали в стороны мелкие ржавые кузнечики.

— Змея-я-а!! — вдруг взвизгнула Эля тонко-пронзительно, с частотами, близкими к ультразвуковым, рванулась в сторону, налетела на рядом идущую Юлю, сшибла её с ног и сама упала сверху. В траве мелькнула живая бечёвка ужика с тёмной головой и оранжевыми пятнышками.

— Ох уж эти цивильные барышни, — проворчал Дроздов, подняв Элю и помогая подняться Юле, — В школе по зоологии, небось, двойка была за пресмыкающихся.

— Элька, ты совсем дура! — Юля сердито встала, морщась от боли, разглядывала набухающую кровью ссадину над локтём от острого края притаённого в траве булыжника.

— Я чуть не наступила на неё. Я не хотела. Очень больно, да?..

— Нет, очень весело.

Рамин снял с плеча сумку с аптечкой, Лита достала из неё спирт, вату, пластырь. Юля, вывернув пострадавшую руку, не мигая, заворожено созерцала свою ранку и стекающую к кисти струйку крови.

— Юль, ты чего? — тревожно спросила Эля.

— Хватит любоваться, — Лита быстро убрала кровь ватой, продезинфицировала ссадину под тонкий взвой, присевшей от боли Юли. Наложила лоскут пластыря, — Жить будешь. Долго и счастливо, на радость ближним.

Все тронулись дальше, вскоре подошли и обогнули самую огромную каменную глыбу высотой метров шесть, состоящую из двух соединённых кусков. В них находилась пещера. В нижней части, там, где камни вминались в землю, был вход в неё. Весь остальной раздел меж камнями с расстояния почти не замечался. Стык был занесён давней землёй и оброс кляксами серого мха.

Они остановились, разглядывая странную глыбу.

— Вообразите великана, — сказал Рамин, — который разрезал этот камешек на две части или подогнал два разных камешка друг к другу. Потом выдолбил в них пещеру с выходом, соединил камешки в один, аккуратно поставил сюда и даже зашпаклевал разрез глиной, землёй или чем там ещё… Полная ахинея. И вот она перед вами.

— Может быть, пещеру выдолбили уже в сросшихся камнях? — неуверенно предположила Лита, — А осколки постепенно увозили.

— Ахинея номер два.

— Интересно, чем выдолбили? — отозвался Дроздов, — Механическим инструментом? Пещеру таких размеров, с узким выходом? Невероятный труд. Можно расплавить камень мощным лазером.

— Там нет никаких следов расплава, — пояснил Рамин, — Обыкновенные грубые сколы.

— Такое впечатленье, друзья мои, — серьёзно сказал Эдуард Арсеньевич, привычно теребя пальцами бородку, что кто-то очень могущественный, для кого такие трюки с каменными глыбами — сущий пустяк, сделал всё это в шутку. В ехидную шутку. Мол, нате вам, и попробуйте разгадать. А? Отметим это, как ахинею номер три. Может быть, когда-нибудь разгадаем. Может, и нет. Но сегодня у нас с вами другие цели.

Он подошёл вблизь к решётке из прутов арматуры, закрывавшей вход. Её зрелище на диких камнях было живописно-нелепо. Решётка была собрана и сварена без малейших потуг на эстетику, укреплена прочно, но неровно, так как неровен был камень, куда вбивались штыри для петель. Рамин отпер большой амбарный замок, откинул решётку. Вход был свободен. Но они не торопились входить.

— У кого какие ощущения? — обратился ко всем Невелов, — Ухудшения самочувствия. Тревога, страх, неуют. Навязчивые образы. Не появилось такого? Ещё раз вслушайтесь в себя — всё ли в порядке.

Все чувствовали себя прекрасно. Всем было интересно, что там.

— Ты как? — тихонько спросила, Лита у Лоры.

— Нормально. Здесь действительно… полегче дышать. Что-то действует. Только знаешь… сдаётся мне, что это «что-то» — не от воронки. Не от камней вовсе, — Лора перешла на полушёпот, доверительно улыбнулась, — А оттого, что ты… рядом.

Рамин тронул за плечо Невелова, предлагая отойти в сторону. Понизил голос, чтоб остальные не слышали.

— Вспомнил я, Эдуард Арсеньич, одну вещь. Как-то вдруг пришло в голову. Скорей всего, пустяк, случайное совпадение. Но…

— Говори, говори.

— Тот прискорбный случай семилетней давности со Смагиным и его пациентом. Когда это произошло, вы знаете?

— Летом, по-моему.

— И вы, и я пришли в клинику после этих событий. Смагина мы не знали, и точная дата его гибели никого особо не интересовала. Но пару месяцев назад мне понадобились кое-какие данные из личных карточек сотрудников. Мы с нашим кадровиком Ниной Сергеевной выписывали их. Зашёл пустой разговор об уволенных сотрудниках. Нина Сергеевна достала из сейфа отдельную стопку их карточек и показала мне. В том числе, и Смагинскую. Из праздного любопытства я глянул на последнюю дату его работы. Дата его смерти. Тогда я просто глянул и забыл за ненадобностью. А сейчас вдруг вспомнил — седьмое июля. Он был здесь со своим пациентом седьмого июля. Сегодняшнее число. Ровно семь лет назад. Вероятно, в это же время. Поздним утром. Отчего-то умер здесь пациент Смагина. И что-то сделалось с самим Смагиным, приведшее к трагической аварии.

— Семь лет… — нахмурился Невелов, — Седьмой месяц, день седьмой. Мистическое число? Ты веришь в мистику?

— Нет. Я верю в психику.

Невелов взял Рамина под локоть, отвёл ещё дальше от остальных, терпеливо ожидающих, поглядывающих на них с лёгким недоумением.

— Я тоже. Но немножечко озадачил ты меня. Что произошло в пещере? Сердце человека редко останавливается само по себе. Семь лет…

— Я рассказал вам, Эдуард Арсеньич… И наверное, зря.

— Нет, Рамин, не зря.

— Совпадение даты — чистая случайность.

— Наверное. На девяносто девять процентов. Но один процент…

— Тут можно при желании нагородить таких фантазий… Мы же с вами здравые люди. Психиатры.

Невелов молчал, отрешённо уставившись в одну точку.

— Эдуард Арсеньич, — забеспокоился Рамин, — В чем вы сомневаетесь? Заходить или нет? Из-за этих дурацких семёрок? Эх, зря я сказал.

Невелов очнулся от своих размышлений.

— Прекращать поход? Глупо как-то. Несолидно. Нет объективных причин. А субъективность, мистика, она…

— Вот именно! Я ж говорю…

Они вернулись к остальным.

— Внимание, друзья мои, — объявил Эдуард Арсеньич, — Сделаем небольшой привал. Располагайтесь на травке. Вот здесь, в стороне. В стороне. Отдохните, сосредоточьтесь. Проникнитесь, так сказать, величием момента.

А мы пока сходим в пещеру на разведку. Я и… Симон. Да, мы вдвоём с Симоном, — повернулся он к Рамину, к его недоуменью-досаде на лице, к его уже открытому для возраженья рту, — Да, хватит двоих. Не обсуждаем. Кто-то же должен остаться с женщинами. Мы — туда и назад. А вы… Располагайтесь. Чудесное место для привала. К входу не подходите пока. Не надо подходить к входу.

1. Невелов

До чего ж не любил он эти высоконачальственные кабинеты. На тёмном дубе, на жаркой латунной бляхе — «Первый заместитель». Он намеревался пойти к самому мэру, но его направили к первому заместителю: мол, вопрос ваш не настолько гигантен, и вообще, мэра нет и невесть когда будет.

Он задержался у могучей двери, сооружая на лице в меру торжественную благоозаботу. Монументальная секретарша с пышным костром шафрана на голове, приняв его задержку за нерешительность, кивнула покровительственно.

— Глеб Степанович в курсе.

Невелов отворил дверь и вошёл в кабинет.

Первый зам стоял спиной к нему, у окна, склонившись над аквариумом, и кормил рыбок.

— Здравствуйте — здравствуйте, проходите уважаемый…

— Эдуард Арсеньич Невелов.

— Эдуард Арсеньич. Замечательно, — хозяин кабинета завершил умилительное руководство рыбьим завтраком, разогнулся в плечистого, плотного, средних лет верзилу, потёр друг о друга концы пальцев, стряхивая с них остатки сухого корма, протянул руку Невелову.

— Глеб Степанович. Рад познакомиться. Мы с вами ещё не встречались. По-моему.

— Не доводилось.

— Хорошо, что встретились. Чем больше узнаешь интересных людей, тем жизнь интересней становится. И поучительней. Меня информировали о теме вашего визита. И даже немного заинтриговали оной, — голос у первозама был густ, басист, речь — почти без обычных мягкоковровокабинетноназидательных выжимов, с крапинами иронии, — Эльза Иосифовна, — наклонился он к селектору на столе, — Пригласите, пожалуйста, Никишина. Он знает, зачем.

С начальником управления охраны здоровья населения и защиты окружающей среды города Волстоля Юрием Вадимовичем Никишиным Невелов был формально знаком по городским совещаниям руководителей медицинских учреждений и впечатление о нём себе составил нелестное: тусклый чиновник-прагмат, мыслящий и действующий только в рамках своих обязанностей, не приемлющий риска и азарта; хотя, в духе времени, ненавязчиво эрудированный, улыбчиво красноречивый, безупречно «лоялизированный». Да. От Никишина ему сегодня вряд ли случится содействие. Хорошо, если нейтралитет. Рассчитывать только на себя.

— Итак, Эдуард Арсеньич, вы являетесь главным врачом известной в городе клиники «Надежда»… — кратким жестом хозяин кабинета показал на небольшие кресла вокруг уютно расположенного у окна столика со столешницей красного тёплого дерева. Сам уселся напротив. Столик, в противу официальному длинному столу, служил, видимо, для доверительных бесед.

— Именно: психотерапевтической специализированной клиники «Надежда», — прокашлявшись, сказал Невелов, — Я возглавляю клинику третий год. До меня был Ирвин Модестович Торн — мой добрый товарищ, золотой человек, мощнейший специалист. Умер… безвременно. К великому сожаленью.

— Мн… — философично кивнул головой первозам, — Кто знает, кому когда… Причина?

— Сахарный диабет.

— Вы работали с ним вместе?

— Нет, я работал в мединституте на кафедре психиатрии.

— Сменили институтскую кафедру на обычную клинику?

Глаза у первозама сидели глубоко и прочно под кустистыми бровями, отгороженные друг от друга твёрдой отливкой переносицы; взгляд тягуч, досконален.

— Клиника «Надежда», Глеб Степанович, не совсем обычная клиника.

— Чем же она «не совсем»?

В кабинет вошёл маленький, лысоватый, подвижный, безукоризненно подтянутый Никишин. Улыбнулся Невелову губами, глаза остались в прежнем ответственном серьёзе; протянул вялую руку, занял своё место за столиком, в намереньи прежде послушать, чем говорить.

— Так вот, кратко о нашей клинике, — продолжал Невелов, — Клиника психотерапевтическая. То есть, мы не лечим больных с патологическими расстройствами психики. Для этого есть соответствующие профильные больницы. К нам приходят люди здоровые физически и, в целом, психически. Но люди, пережившие сильные эмоциональные потрясения, душевно травмированные некими событиями, поступками, совершёнными ими или по отношению к ним. Мучимые невозможностью исправить что-то когда-то содеянное, раскаянием, доходящим до морального самоказнительства, или наоборот, жестокой обидой за постигшую их несправедливость. У людей впечатлительных, одиноких эти переживания часто усиливаются и гипертрофируются, постепенно заполняя всё их личностное пространство, весь горизонт самосознанья. Их жизнь превращается в настоящий кошмар. В итоге они могут или оборвать свою жизнь, ослеплённые отчаянием, или сделаться уже безусловными психически больными, требующими изоляции в психолечебнице. Если им вовремя не помочь. Таких людей в теперешнее не нежное время очень много, поверьте. Наша группа медиков: психиаторов, психологов, и занимается помощью этим людям.

— Насколько я знаю, — заметил Никишин, — самая эффективная в городе «горячая» телефонная линия психологической помощи задействована от вашей клиники. Как она называется?

— «Ты сможешь!» Да, и линия, и консультационные пункты, и выезды специалистов на дом, на места происшествий и опасных конфликтов. Это, так сказать, разовая, «аварийная» помощь. Но основное для нас — системная и нацеленная работа с людьми. Цель одна — восстановить их деформированное самоличностное ощущение. Возвратить им истинное, благое восприятие окружающего мира и себя в нём. Сказать иначе — мы лечим не столь больное сознание, сколь больную душу. А душа — понятие многотайностное.

— Какими методами? — с цепким интересом спросил Глеб Степанович. Но полуневзначай скользнул взглядом по настенным часам, напомнил, что интерес его заужен временем.

— Методы традиционные: общеукрепляющие процедуры, доверительные беседы, ролевые игры, в аккуратных пределах гипноз, обучение самогипнозу… то есть, методы, доступные любому квалифицированному психиатру или психологу. И методы особенные, извлечённые из особенных качеств некоторых наших сотрудников. У нас есть люди, обладающие удивительными способностями. Они могут общаться с пациентами на тонкочувственном уровне, умеют улавливать информотоки сознаний и подсознаний, отделить и погасить негативы, высвободить и оживить позитивы. Например, мой заместитель Рамин Халметов — талантливый, в этом смысле, человек; Лита Дванова, наш ведущий специалист — необыкновенная женщина. Некоторые другие…

У Невелова была привычка в длинных разговорах то и дело безнадобно снимать и надевать очки. Эта невинная процедура меняла его облик, его обличную энергию и укромно действовала на собеседников. Тяжёлая, тёмно янтарная оправа, притемнённые стёкла вкупе с его седеющей бородкой и усами на прочном, костистом лице, с отсеребрённой, но густой, не ладящей с расчёсками шевелюрой над библейским лбом, являли его во всём монолите собственного духа, неукротимой воли, в незыблемости своей правоты, в прохладной, сумрачной загадке глаз.

Когда же очки с переносицы низлагались на стол, глаза Невелова вдруг представали какими-то светленько-серенько-простенько-обычайними (первовременное заблужденье плохо вглядевшихся в Эдуарда Арсеьевича); аскетичность лица, кадыкатость шеи несколько подтачивали начальный монолитизм, обнаруживая возможность сомнений и душевных смут.

В общем и целом, пристальный собеседник Невелова неизбежно проникался (очки, надо полагать, были не единственной тому причиной) странным, тревожным обаянием его личности.

— Хочу привлечь ваше внимание, господа, к главному, неукоснительному принципу, который мы соблюдаем свято. Он выражен в названии нашей клиники. Это серьёзное слово. Если у человека есть надежда, то для него почти всё преодолимо. И никто не поможет человеку, осенённому надеждой, лучше, чем он сам. Нужно только убедить его в этом. Ещё плавнее: подвигнуть к тому, чтобы он сам себя убедил. Чтоб продрался сквозь тёмный завал собственных домыслов, отчаяний, обречений к спокойному горизонту. Мы не привносим в психику людей ничего извне, не строим в них новые личности. Мы очищаем и разбуживаем старые. Истинные. Могу вас уверить, иногда это очень непросто.

Вы, Глеб Степанович, хотели узнать о наших особых методах работы с пациентами, которые, кроме нас, вряд ли кто применяет.

— Именно, — согласился хозяин кабинета, сдержанно вздохнул, снова скосил взгляд на часы. Возможно, он слегка пожалел о своей любознательности, крадущей у него драгоценное время.

— И о вашей проблеме, конечно, — конкретизировал первозамовский вздох Никишин, — С которой вы пришли к нам.

— Да-да, разумеется… проблема… — энергично-торопливо, чуть торопливей надобного, закивал головой Невелов. Подняв со стола свои могучие очки, утвердил их на переносице. Продолжил уже солидно и ровно.

— Не то, чтобы проблема… Особый поворот, особый путь, возможно. Очень замысловатый. Но заманчивый. А дело вот в чём. Пригородный посёлок Рефинов; тот, что севернее городского лесопарка. Про рефиновскую воронку вы, наверное, слышали.

— Слышал не раз, но видеть не доводилось, — оживился первозам.

— Представьте, на безупречной, как стол, равнине — невесть откуда взявшийся выем окружностью с километр и глубиной метров тридцать. Воронка в земле в виде правильного усечённого конуса. Когда возникла она, никто не знает; жители посёлка утверждают, что она была всегда и не находят в ней ничего чрезвычайного. Как и равнина, она вся покрыта травой и мелким кустарником. Геологи, насколько мне известно, тоже не слишком ею озадачены: всего-навсего осел участок земной поверхности за счёт каких-то внутренних пустот. Но что-то уж очень ровно, очень аккуратно он осел. Может и впрямь осел…

Но главное даже не в самой воронке, а в том, что на её дне. Нагроможденье каменных глыб, самых разных по форме и по размеру.

Откуда взялись камни — тоже загадка. Обнажились отломы глубинных пород при опускании земной поверхности? Принесены невесть когда и оставлены на дне воронки? Чем или кем? Каким-нибудь медленным катаклизмом — ледником, к примеру? А ну как даже, чьей-то неведомой разумной силой? Хотя очень трудно вообразить технические устройства, способные перенести издалека — ведь в округе нет никаких признаков гор, никаких каменных залежей — глыбы, высотой в два-три человеческих роста. Еще трудней представить — зачем.

Словом, загадка воронки и её каменного содержимого ещё ждёт своего отгадчика. Но наш интерес не в этом. Свойство одной странной конструкции из этих камней — вот, что нас волнует.

Каменные глыбы, глубоко вросшие в землю, лежащие, как попало, образуют между собой расщелины и узкие проходы. Так вот, если пробраться через одну довольно тесную расщелину, можно попасть во внутреннюю полость. Она образована двумя огромными глыбами, почему-то выкрошенными изнутри и соединёнными меж собой. Возможно, это изначально была одна глыба, каким-то неведомым образом разделённая надвое. Обе части плотно прижаты друг к другу, в них находится полость. В основаниях глыб, вросших в землю, имеется проход в неё.

Неясно как, но полость получилась овальной формы, размерами… раза в два побольше вашего кабинета. Натуральная каменная пещера с очень неровной, грубо издолбленной внутренней поверхностью. Словно её вырубали кайлом. Или отбойным молотком.

— Вы считаете, что эта пещера искусственного происхождения? — усмехнулся Никишин.

— Откуда мне знать, я не специалист. Лично моё впечатленье, возможно, абсурдное: полость выдолблена в двух частях разделённой каменной глыбы, а части плотно соединены. Причём, выдолбленного материала, мелких осколков или щебня, там нет нигде: ни в полости — ни вокруг камней, ни в верхнем слое почвы. Значит, предположенье, что камень сам собою изнутри выкрошился тоже не очень правдоподобно. Вот такой парадокс.

— Насколько я просвещён, как бывший историк, — сказал первозам, — никаких следов древних развитых цивилизаций в наших местах не обнаружено. Редкие первообщинные племена, разве что.

— Племенам такие работы никак не под силу. Они и для современной техники — весьма и весьма.

— Ладно. Что для вас-то, для вашей клиники — в этих камнях?

— В этом всё дело, — заметно волнуясь, Невелов снял очки, положил на стол, потеребил пальцами короткую бородку, — Камни эти являются источниками каких-то тонких энергополей, воздействующих на психику человека. Внутри полости воздействие намного сильнее. Хотя никакие физические приборы эти поля не улавливают, обычные органы чувств — тоже. Поля эти действуют непосредственно на мозг человека, на его сознанье и подсознанье. И что самое удивительное — действует благотворно.

— Я знаю эту историю, — вмешался Никишин, аккуратные гимнастёрочные глаза его оживились, — У истории этой вполне радужное начало и не очень радужный конец. Семь лет тому? Когда не ошибся.

— Около семи. Не ошиблись, — более жёстко, более громко сказал Невелов, — С вашего позволения, — повернулся от Никишина к первозаму, — я расскажу её не с конца, а с начала. Некоторые жители Рефинова давно догадывались, что камни эти не просты. Кое-кто специально ходил к ним, чтобы утешиться в несчастьях, обрести душевный покой, разобраться со своими чувствами. Большинство же жителей относилось к ним без особого почтения: камни и камни себе, а всё остальное — домыслы легковерных. Дети изредка там бывали: заглядывали в расщелины, взбирались на верхушки валунов. Никаких особенных происшествий, ничего подозрительного.

Мой глубокочтимый предшественник, основатель клиники «Надежда», — потеплел, поторжественнел голос Невелова, — Ирвин Модестович Торн случайно узнал про рефиновскую воронку. Приехал, поговорил с рефиновцами, осмотрел камни, с помощью местных энтузиастов подкопал, расширил проход в пещеру, проник в неё. Через несколько дней привёз целую группу специалистов: геологов, геофизиков, радиологов, с соответствующей аппаратурой. Произвели массу замеров, сделали анализы состава камней, грунта, почвенных вод, воздуха, Бог весть, чего ещё… Результаты были очаровательны: радиоактивность — в допустимых пределах; геомагнитные поля — в норме; грунт как грунт, вода как вода; камни — заурядные базальты с вкраплениями доломита, кварца, слюды. Нигде никоих крамольных примесей, ни маломальских аномалий. Никакого вреда физическому здоровью человека — таковы были выводы специалистов. И — странная, но несомненная польза здоровью психическому. Здесь Ирвин Модестович был сам специалистом непревзойдённым и этот вывод он сделал сам со своими врачами. Правда, широкой огласке его предавать не спешил.

На протяжении примерно полутора лет клиника «Надежда» использовала камни рефиновской воронки для психотерапевтического воздействия на своих пациентов. Далеко не на всех, конечно, а лишь с самым неблагополучным, самым «аварийным», можно сказать, душевным состоянием; в тех случаях, когда другие, апробированные, методы не очень помогали.

Всё происходило просто. Три-четыре пациента, два-три сопровождающих врача-психотерапевта приезжали на служебном микроавтобусе, всей компанией спускались в воронку. Для начала, для адаптации, прогуливались вокруг камней, любовались колоритным пейзажем (А и достоин же любования сей пейзаж!), после чего проникали в каменную пещеру. Ровным счётом ничего там не делали, просто усаживались на раскладные стульчики, переговаривались и созерцали живописно корявые стены в свете фонарей, специально для этого приспособленных. Посидев так с час-полтора или побродив по пещере, покидали её через тот же узкий проход. Вот и вся процедура. Поднимались из воронки к месту, где их ждал микроавтобус, и возвращались: кто в клинику, кто по домам.

Что там действовало, какие энерготоки влияли на психику людей? Но пациенты после того (и врачи, кстати, тоже) чувствовали себя гораздо лучше. Достаточно было одного-двух походов в пещеру, чтобы у пациентов до безопасных пределов снизилось внутреннее напряженье, начали пропадать навязчивые состояния, появилась уверенность в себе, благой интерес к своей личности и к окружающим.

За полтора года в рефиновской воронке и в пещере побывало шестьдесят пять пациентов клиники. Все они избавились от своих недугов. Лишь семеро из них обратились в клинику повторно. Остальным психотерапевтическая помощь больше не понадобилась.

— А вы сами были там? — поинтересовался первозам.

— Был, к сожаленью, всего два раза, вместе с Торном. Успел почувствовать на себе.

— Всё это, конечно, замечательно, Эдуард Арсеньич, — ровный, древесный голос Никишина, мимолетящий прохладный взор, — Чем всё закончилось не забудьте рассказать.

— Не забуду, спасибо.

Невелов взглянул на Никишина с беглой скукой. «Интересно, — подумал, — за что я ему так не нравлюсь? За что он так не нравится мне? Созерцатель…».

— Около семи лет назад произошёл совершенно неожиданный печальный инцидент. Молодой врач Эмиль Смагин со своим пациентом Григорием Костюком на машине Смагина приехали к воронке для того, чтобы пробраться в пещеру. Вдвоём. Это было грубым нарушением установленного порядка посещения пещеры только с разрешения главного врача и только группами не менее пяти человек. Непонятно, зачем это им понадобилось; может быть, состояние психики пациента вызвало беспокойство у неопытного Смагина; дело было в воскресенье, связаться с Торном он не смог или не захотел и самолично решил для помощи пациенту воспользоваться чудодейственными свойствами пещеры. Таковы были мотивы или нет — судить трудно, а спросить не у кого.

— Не у кого? — удивился первозам.

— Они оба погибли в тот день. Вначале Торну сообщили о смерти Смагина. Переезжая на своей машине автотрассу на въезде в Рефинов, он попал под тяжёлый грузовик. Потом, рядом с входом в пещеру, был найден труп Костюка, прикрытый сломанными ветками. Он умер от остановки сердца. Ни малейших следов насилия на нём не было. Под ногтями его и на обуви обнаружились частицы почвы с земляного пола пещеры. Так доказала экспертиза. Та же почва осталась на обуви Смагина и пыль с камней на его одежде.

Восстановленная по фактам картина событий была такова. Они оба находились в пещере, когда у Костюка случился внезапный сердечный приступ. Он упал на землю и умер в считанные секунды. Смагин не успел оказать ему никакой реальной помощи, у них и медикаментов с собой не было. Смагин вынес своего пациента наружу. Окончательно убедившись, что тот мёртв, прикрыл тело ветками, побежал к машине, чтобы ехать в Рефинов, скорей всего, в местное отделение милиции. До посёлка было — рукой подать. Но… по-всему, находясь в эмоциональном шоке от неожиданной беды, от своего к ней косвенного причастия… возможно, резко ухудшилось самочувствие… или на что-то отвлеклось внимание… словом, он оказался на пути грузовика, мчащегося по трассе с большой скоростью. Скончался, не приходя в сознанье.

— Всё в общем, понятно, — сказал первозам с чуточным разочарованьем в голосе; он, видимо, любил детективы и ожидал более замысловатой истории, — Кроме причины смерти этого… Костюка.

— Вполне объяснимо. Человек пожилой. Несколько лет назад перенёс инфаркт. Мнительность. Неуравновешенность. Резкая смена обстановки. Необычная пещера. Как правило, энергетика пещеры оказывала благотворное, успокаивающее действие на посетителей. Здесь, к сожаленью, получилось наоборот. Причины? Вовремя невыявленная клаустрофобия у пациента. Неопытность, самонадеянность врача, не согласовавшего ни с кем свои действия. Нарушение установленных правил…

— Ну и?.. — первозам уже не мельком, а затяжно посмотрел на стенные часы. Отведённое для беседы время подходило к концу.

— Так вот… — заторопился Невелов, — Рефиновская воронка, пещера… смерть человека в пещере, смерть человека после пещеры… Подозрительное, пахнущее криминалом событие. Хотя следствием доказано, что никакого криминала нет. Но. На всякий случай… Во избежание дальнейших возможных и невозможных инцидентов районные руководители приняли, что называется, радикальные меры. Воронку сверху, по периметру, обнесли оградой из сетки — рабицы с воротами на замке. Расщелину меж камнями, проход в пещеру, засыпали толстенным слоем земли с самосвалов. Дабы у рефиновских детей и у праздношатающихся взрослых не было шансов туда попасть. К великому сожаленью, не стало шансов туда попасть и у пациентов клиники «Надежда».

Торн не успел даже оспорить с районными администраторами это «высокомудрое» решение. Он оказался перед свершившимся фактом, и доводы его уже ничего не значили.

В течение трёх лет он пытался привлечь внимание городских властей к рефиновской воронке, к загадочным камням и пещере в них. Этот феномен необходимо было изучить, его уникальные свойства могли принести пользу жителям города и не только города. Для этого требовались денежные средства, серьезные специалисты, научная база. Однако, в те поры ни у кого не нашлось ни средств, ни возможности, ни желания. Наверное, время было сложное, нестабильное. Острых проблем невпроворот… Может быть…

У Ирвина Модестовича сильно пошатнулось здоровье. Долгие месяцы он был прикован к постели. Потом… его не стало.

Сейчас, по-моему, времена изменились к лучшему. Сейчас вы — новые, прогрессивные люди во главе города. Я — приемник благородного дела Ирвина Модестовича. Я пришёл вам от его имени, от всей нашей клиники, от себя. С просьбой о помощи и содействии.

Невелов кратко выдохнул. Снял свои очки, аккуратно положил их на безызъянную крышку стола. Потолкал, подвигал их пальцем по столу. Поднял очки, повертел в руках, снова водрузил на переносицу.

Пауза была деловита и недолга.

— Суть вашей просьбы ясна, — сказал первозам, — Итак, рефиновская воронка. У вас есть план реальных работ в этом направлении?

— Конечно.

— Сейчас я должен ехать в Военно-транспортную академию на юбилейное собрание. Обсудите план с Юрием Вадимычем, подкорректируйте, если надо, и представьте мне в развёрнутом, печатном виде. Какие там первые пункты?

— Открыть для нас доступ в рефиновскую воронку. Освободить проход в пещеру. Создать независимую комиссию специалистов для предварительного обследования…

— Вот-вот. Перечислите, каких специалистов, откуда, какие необходимы обследования и, хотя бы ориентировочно, технические средства. Ну и так далее. По срокам всё распишите. Я вернусь через три часа. Ещё раз встретимся. Будем решать.

* * *

«…проанализировав вышеприведённые результаты комплексного обследования, комиссия вправе сделать предварительное заключение. А именно: так называемая, рефиновская воронка, находящиеся в её нижней части, на земляном грунте, каменные глыбы и, в частности, образованная между ними внутренняя полость, являются объектами не представляющими непосредственной опасности для жизни и здоровья человека и не несущими выраженной угрозы экологической обстановке в данном районе.

Вместе с тем, комиссия подчёркивает, что вблизи каменных глыб и особенно во внутренней полости проявляется некоторое воздействие на психическое и эмоциональное состояние человека.

Воздействие это, по субъективным ощущениям членов комиссии, носит благоприятный, успокаивающий характер. Причина или источник этого воздействия не обнаружены.

Комиссия предлагает незамедлительно провести более доскональное изучение данного феномена, с привлечением к этому…».

Читати далі