Десять лет спустя, или Виконт де Бражелон. В трех томах. Том 1

Александр Дюма-отец (1802—1870) — знаменитый французский писатель, автор около 1200 романов и драм, один из самых читаемых романистов в мире. Внук маркиза и чернокожей невольницы, сын генерала Республики и трактирщицы, он был блистательным рассказчиком, человеком, который прожил бурную жизнь, любил наслаждения и работал не покладая рук. «История — гвоздь, на который я вешаю свои романы», — говорил он, и подтверждение тому — его романы, и сегодня популярные во всем мире. Трилогию Александра Дюма о королевских мушкетерах завершает роман «Десять лет спустя, или Виконт де Бражелон». Через десять лет после описываемых событий в романе «Двадцать лет спустя» молодой король Людовик XIV, желая сокрушить могущественного суперинтенданта Фуке, отправляет д’Артаньяна проинспектировать крепость Фуке Бель-Иль. Ее укреплением руководят Арамис и Портос. Встреча бывших друзей неизбежна, и новые приключения отважной четверки так же захватывающи, как и в былые времена.

Аннотация

Александр Дюма-отец (1802—1870) — знаменитый французский писатель, автор около 1200 романов и драм, один из самых читаемых романистов в мире. Внук маркиза и чернокожей невольницы, сын генерала Республики и трактирщицы, он был блистательным рассказчиком, человеком, который прожил бурную жизнь, любил наслаждения и работал не покладая рук. «История — гвоздь, на который я вешаю свои романы», — говорил он, и подтверждение тому — его романы, и сегодня популярные во всем мире.

Трилогию Александра Дюма о королевских мушкетерах завершает роман «Десять лет спустя, или Виконт де Бражелон». Через десять лет после описываемых событий в романе «Двадцать лет спустя» молодой король Людовик XIV, желая сокрушить могущественного суперинтенданта Фуке, отправляет д’Артаньяна проинспектировать крепость Фуке Бель-Иль. Ее укреплением руководят Арамис и Портос. Встреча бывших друзей неизбежна, и новые приключения отважной четверки так же захватывающи, как и в былые времена.

Александр Дюма

Десять лет спустя, или Виконт де Бражелон. В трех томах. Том 1

Часть первая

I. Письмо

В середине мая 1660 года, в девять часов утра, когда солнце, начавшее уже припекать, высушило росу на левкоях Блуаского замка, небольшая кавалькада, состоявшая из трех дворян и двух пажей, проехала по городскому мосту, как всегда не произведя особого впечатления на гуляющих по набережной. Они лишь прикоснулись к шляпам со словами:

— Его высочество возвращается с охоты.

И только.

Пока лошади брали крутой подъем от реки к замку, несколько горожан подошли к последней лошади, к седлу которой были подвешены за клюв убитые птицы.

С истинно деревенской откровенностью любопытные выразили пренебрежение к такой скудной добыче и, потолковав между собой о невыгодах охоты в лет, вернулись к своим делам.

Только один из зевак — рослый краснощекий малый — поинтересовался, почему его высочество, имея возможность весело и разнообразно проводить время благодаря своим огромным доходам, довольствуется столь жалким развлечением.

Ему ответили:

— Разве ты не знаешь, что для его высочества главное развлечение — скука?

Весельчак пожал плечами с жестом, который ясно говорил: «В таком случае я предпочитаю быть лавочником, а не принцем».

И каждый принялся за свою работу.

Между тем его высочество продолжал свой путь с таким задумчивым и в то же время величественным видом, что, верно, ему изумились бы зрители, если бы таковые были; но жители Блуа не могли простить герцогу того, что он выбрал их веселый город, дабы предаваться унынию без помех. Завидев скучающего принца, они обычно отворачивались, зевая, или отходили от окон в глубину комнат, точно избегая навевающего сон влияния этого вытянутого бледного лица, унылых глаз и вялой походки. Таким образом, достойный принц мог быть почти уверен, что никого не встретит на улицах, если вздумает прогуляться.

Конечно, со стороны жителей Блуа это являлось преступной непочтительностью: его высочество был первым вельможей Франции после короля, а может быть, и включая короля. Действительно, если Людовик XIV, тогда царствовавший, имел счастье родиться сыном Людовика XIII, то его высочество имел честь родиться сыном Генриха IV. Следовательно, жители Блуа должны были гордиться предпочтением, которое герцог Гастон Орлеанский[1] оказал их городу, поселившись со своим двором в старинном Блуаском замке.

Но такова была судьба этого высокородного принца: он никогда не возбуждал внимания и удивления толпы. С течением времени он привык к этому. Может быть, именно этим объясняется его равнодушный и скучающий вид. Прежде он был очень занят. Казнь доброй дюжины его лучших друзей причинила ему немало хлопот. Но со времени вступления кардинала Мазарини в должность министра казни прекратились, его высочество остался без всякого занятия, и это отражалось на его настроении.

Жизнь бедного принца протекала очень скучно. По утрам он охотился на берегах Беврона или в роще Шаверни, потом переправлялся через Луару и завтракал в Шамборе, с аппетитом или без аппетита; и до следующей охоты жители Блуа ничего не слышали о своем владыке и господине.

Так принц скучал extra muros[2]; что же касается его скуки в стенах города, то мы поведаем о ней читателю, если он потрудится последовать вместе с нами за кавалькадой к величественному входу в Блуаский замок.

Его высочество ехал верхом на маленькой рыжей лошадке, в седле из красного бархата. Пунцовый бархатный камзол принца, под плащом такого же цвета, сливался с седлом; и только благодаря этому красному цвету герцог Орлеанский выделялся среди своих спутников, из которых один был в лиловом платье, другой в зеленом. Человек в лиловом, шталмейстер, ехал по левую руку, обер-егермейстер в зеленом — по правую.

Один из пажей держал на жердочке двух соколов. У другого слуги в руке был охотничий рог; в который он шагах в двадцати от замка лениво затрубил. Все придворные скучающего принца исполняли свое дело из рук вон плохо. Услышав сигнал, восемь часовых, гревшихся на солнышке в квадратном дворе, схватили алебарды, и его высочество торжественно вступил в замок.

Когда герцог въехал во двор, мальчишки, мчавшиеся за кавалькадой, указывая друг другу на убитых птиц, разбежались, отпуская замечания по поводу увиденного. Улица, площадь и двор опустели.

Его высочество молча сошел с лошади, прошествовал в свои покои, где слуга помог ему переодеться, и так как ее высочество еще не прислала известить о завтраке, то его высочество опустился в кресло и задремал так крепко, как будто уже было одиннадцать часов вечера.

Часовые, зная, что им нечего делать до самого заката, растянулись на каменных скамьях; конюхи с лошадьми скрылись в конюшнях; казалось, все заснуло в замке, подобно его высочеству, только несколько птичек весело щебетали в кустах.

Вдруг среди этой сладостной тишины раздался взрыв звонкого смеха, заставивший нескольких солдат, погруженных в сон, открыть глаза.

Смех несся из ярко освещенного солнцем окна замка с узорчатым железным балкончиком, украшенным горшками с красной гвоздикой, примулами и ранними розами.

В комнате, которой принадлежало это окно, виднелся четырехугольный стол, покрытый старой гарлемской скатертью с крупным цветочным узором. Посреди стола стоял глиняный кувшин с длинным горлышком; в нем красовались ирисы и ландыши. По обе стороны стола сидели две девушки.

Держали они себя довольно странно: их можно было принять за пансионерок, бежавших из монастыря. Одна, положив локти на стол, старательно писала на роскошной голландской бумаге; другая, стоя на коленях на стуле, нагнулась над столом и наблюдала за подругой. Они смеялись, шутили и наконец захохотали так громко, что вспугнули птичек, игравших в кустах, и прервали сон гвардии его высочества.

Если уж мы занялись портретами, да будет нам позволено написать еще два — последние в этой главе.

Стоявшая на коленях на стуле шумливая хохотунья, красавица лет девятнадцати-двадцати, смуглая, черноволосая, сверкала глазами, которые вспыхивали из-под резко очерченных бровей; ее зубы блестели, как жемчуг, меж коралловых губ.

В ней словно была заложена пороховая мина; она не двигалась, она взрывалась.

Та, которая писала, глядела на свою неугомонную подругу голубыми глазами, светлыми и чистыми, как небо в тот день. Ее белокурые с пепельным оттенком волосы, изящно причесанные, обрамляли мягкими кудрями перламутровые щечки; тонкая рука, лежавшая на бумаге, свидетельствовала о крайней молодости. При каждом взрыве смеха приятельницы она с досадой пожимала нежными белыми плечами, которым, так же как рукам, недоставало еще округлости и пышности.

— Монтале! Монтале! — сказала она наконец приятным и ласковым голосом. — Вы смеетесь слишком громко, точно мужчина; на вас обратят внимание господа караульные, и вы, пожалуй, не услышите звонка ее высочества.

Девушка, которую звали Монтале, не перестала смеяться и шуметь, несмотря на выговор. Она лишь ответила:

— Луиза, дорогая, вы говорите несерьезно. Вы знаете, что господа караульные, как вы их называете, теперь заснули и что их не разбудят даже пушки: вы знаете, что звонок ее высочества слышен даже на Блуаском мосту, и, стало быть, я услышу, когда мне нужно будет идти к ее высочеству на дежурство. Вам просто мешает, что я смеюсь, когда вы пишете: вы боитесь, как бы госпожа де Сен-Реми, ваша матушка, не пришла к нам, — что она иногда делает, когда мы шумим слишком громко, — не застала нас врасплох и не увидела этого огромного листа бумаги, на котором за четверть часа написано только «господин Рауль». И вы совершенно правы, милая Луиза: после этих двух слов можно написать много других, таких значительных и пламенных, что ваша добрая матушка получит полное право метать громы и молнии. Не так ли? Отвечайте.

Читати далі